Главный рынок Варшавы растянулся широкими ровными рядами на просторной центральной площади города. Только представьте: торговые лавки пестрили разноцветными крышами и блестели чистыми полками, на которых в соломенных корзинах лежали разнообразные яства. Домашняя колбаса, повязанная в кольца, висела на натянутой веревке и манила копченым ароматом проходящих мимо покупателей. Круглые колеса желтого дырявого сыра громоздились друг на друге, радуя взор треугольным срезом. Свежие отборные яблоки, выложенные пирамидой, блестели алыми боками, а чистые овощи можно было есть прямо с прилавка. В учтивой, медленно плывшей вдоль лавок толпе, бегали дети, останавливаясь и замирая возле торговцев шоколадом и пирожными. А запах свежего хрустящего хлеба распространялся повсюду, заставляя урчать даже полные животы. Мясники разделывали свежие туши, тщательно отделяя мясо от прожилок. Откормленные куры лениво кудахтали в клетках. Приветливым полицейским, приставленным для поддержания порядка, нечем было заняться на огромном рынке, которому было мало пространства площади, отчего он растянулся тонкими ручейками в узкие прилегающие улочки. Чтобы неторопливо обойти все ряды, требовался целый день. И лишь под вечер, угодив последнему покупателю и накрыв прилавки со всем содержимым, в свете уличных фонарей торговцы расходились домой под сухой шелест метел дворников.
Представили? А теперь забудьте все, что я рассказал.
Так было до войны.
Польша в сорок третьем была сродни тощей дойной корове. Из нее высасывали все для поддержки восточного фронта. С момента оккупации продовольственный паек рабочих на заводах этнических поляков сокращался трижды. Евреи в гетто не получали вообще ничего. Фатерлянд37 поддерживала только переселенцев и фольксдойче38, которым помимо денежных выплат выдавали продовольственную корзину.
Потому и рынок походил на портовые трущобы с вездесущим едким запахом гнили и мочи. Сносимая на подошвах с перепаханного бомбами города грязь комьями валялась повсюду, въедаясь в швы и трещины на брусчатке. После дождя рынок наполнялся мутными глиняными лужами. Полицейских сменили армейские патрули, бесцеремонно расталкивающие прохожих и обирающие торговцев. С приходом немцев рынок не стал меньше. Однако на смену аккуратным и вежливым лавочникам пришли угрюмые торгаши. Они сваливали грязные сгнившие овощи в кучу прямо на земле и пренебрежительно наблюдали, как покупатели роются в этой массе, чтобы раздобыть хоть что-то пригодное в пищу. Редкие мясные лавки изобиловали костями и требухой, облепленной мухами. А вместо мяса на прилавках ржавели помятые консервы с тушенкой. Твердые кирпичи ржаного хлеба пришли на смену свежим хрустящим багетам. Фруктов не было вовсе. Вдоль рядов уныло шатались люди, выглядевшие не лучше продаваемого товара. Серые и мрачные покупатели крепко держались за карманы, оберегая скудные гроши от наводнивших рынок беспризорных малолетних карманников и попрошаек.
Между обшарпанных бесцветных лавок стояли, переминаясь с ноги на ногу, скупщики драгоценностей и краденого. Их было очень легко определить: крепкого телосложения молодчики с наглым оценивающим прищуром и в дорогой одежде. Они были королями жизни. Наживаясь на несчастных, не обделяя себя, эти пройдохи угождали рейху, фольксдойче и бесправным полякам, скупая у последних драгоценности за бесценок, а то и вовсе выменивая на еду. Их ненавидели, боготворили и проклинали. На них надеялись и их боялись. С ними никто не хотел связываться, но все желали с ними дружить.
Я увидел одного такого скупщика при входе на рынок. Движения резкие, рваные. Глаза бегают. Как и полагается любому нечистому на руку проходимцу, он обладал ничем не примечательной внешностью до тех пор, пока не открывал рот в широкой улыбке. Улыбка эта чернела редкими кривыми зубами. Набравшись смелости, я подошел. Он представился Мареком и обыденно спросил:
– Что у тебя, малец?
Меня смутила его прямолинейность, ведь скупка и продажа денег и драгоценностей была запрещена и каралась расстрелом. Однако за все время не было ни одного случая, когда бы спекулянта поставили к стенке.
Я достал из кармана серебряную ложку. Гнилозубый Марек тут же схватил меня за ворот и оттащил в сторону, подальше от посторонних глаз. Там он уже внимательнее рассмотрел товар, оценивающе смерил меня взглядом, и ложка мгновенно растворилась во внутреннем кармане его пиджака. Из другого кармана он вытащил крохотный скомканный листок бумаги.
– Подойдешь к хлебной лавке и отдашь это.
Он всучил мне записку и отвернулся, осматриваясь по сторонам.
– И сколько мне заплатят? – спросил я.
– Триста грамм хлеба.
– Этого мало.
Он уставился на меня с высоты своего роста.
– Триста грамм хорошего немецкого ржаного хлеба. Это хорошая цена за железку, которую ты наверняка украл, – процедил Марек.
– Я не крал. И куска хлеба мне недостаточно. У меня две сестры и престарелая мать. Их нужно кормить.
– Ничем не могу помочь, – вздохнул он. – У всех сейчас нелёгкая жизнь.
– Тогда верни ложку.
– Еще чего?
– Верни, кому говорят.