А еще через месяц я знал все «хлебные» места в городе и легко прикидывал размер наживы, бросив мимолетный взгляд на военную форму. К примеру, потасканный в боях серый пехотный мундир на подаяния был скуп, а порой даже мог обозлиться и поколотить меня. Однако новобранцы в такой же, только новой форме щедро делились своим скудным по рациону, но весьма питательным пайком. Летчики и танкисты в черных комбинезонах вели себя надменно, но если мне удавалось вызвать у них симпатию, то подарки от этих господ были самыми ценными и к вечеру я приносил домой сосиски, а иногда свежие фрукты и шоколад. Офицеры ничего не давали. Так же, как и военные в грозных черных мундирах со зловещими черепами на воротниках и красными повязками со свастикой на рукаве. Как бы я ни старался, а к тому времени я желал здравия великому фюреру как заправский капрал, муштрующий новобранцев в строевой подготовке, эти высокие голубоглазые воины смотрели на меня, как на дрессированную обезьянку, марширующую на потеху посетителям бродячего цирка, которой в благодарность в лучшем случае могли запустить в голову огрызком яблока.
Таких людей я сторонился, но в конце апреля черная форма заполонила весь город, особенно кварталы, прилегающие к гетто, в которых стоял и наш дом.
Вдохновленные частыми налетами авиации, жители гетто уверовали в скорейшую победу. Нападения на полицию стали более дерзкими и жестокими. Все чаще в этих стычках гибли солдаты вермахта. Бурлящий котел под названием «гетто» покрылся пузырями ненависти, выливаясь кипящей злобой за края отведенной территории. Отчаяние, которое должно было поглотить евреев, сломить их дух, внезапно вырвалось наружу. И обуздать эту стихию поручили солдатам в черной форме.
Весна сорок третьего в Варшаве выдалась прохладной и сырой. Если днем солнце еще кое-как согревало крыши и скользкие мостовые, то ночью ледяной воздух заставлял ежиться любого редкого прохожего, спешащего домой по темным закоулкам, прячась от света фар патрульных экипажей. По ночам свободно передвигаться в городе было дозволено лишь обладателям специального пропуска и военным.
Поздним апрельским вечером, когда город погрузился во мрак, но еще не отошел ко сну, несколько улиц, ведущих к главным воротам гетто, разрезал яркий свет от фар множества грузовых машин. Длинная колонна уперлась в ворота и остановилась, разделившись на две по обеим сторонам дороги. Грузовики заглушили моторы и погасили свет. Тишина окутала все вокруг так же быстро, как и несколько мгновений назад была нарушена нестерпимым грохотом.
Любопытные жильцы домов осторожно прильнули к окнам, но ничего кроме мирно стоящих грузовиков не увидели. И когда последние из любопытных глаз, одолеваемые усталостью, в последний раз взглянут на стальные зловещие силуэты техники, прежде чем заснуть, за окном по-прежнему, ничего не изменится.
Тогда потерявший интерес к происходящему у ворот гетто, привыкший ко всему город уснет, оставив на произвол судьбы все, что творится за стенами холодных квартир в сырую апрельскую ночь.
И лишь под утро, когда о грузовиках совсем забудут, из головной машины выйдет офицер. Поежившись от холода, он поднимет воротник и закурит сигарету. Посмотрит на часы и ровно в три часа прикажет часовым открыть ворота. Как по сигналу из грузовиков выскочат солдаты и с винтовками наперевес, выстроившись цепью, они двинутся в гетто, чтобы навсегда решить «еврейский вопрос» в отдельно взятом польском городе, подав пример другим генерал-губернаторствам тысячелетнего рейха.
Согласно плану, на месте этого нарыва после излечения построят масштабные жилые кварталы в стиле нацистского неоклассицизма, в которых будут проживать и плодиться истинные арийцы. А для прочих уже были заготовлены лагеря смерти, предназначенные исключительно для уничтожения всех, кроме избранных, угодных и достойных.
Но с этим согласованным в Берлине планом были не согласны в варшавском гетто. Когда первые ряды нацистов ступили на его территорию, со всех окон, щелей, крыш и подвалов на них обрушился ураганный огонь.
Да, их ждали. Те, кто не питал иллюзий относительно будущего евреев, готовились к этому дню. Голодные, обессиленные, слабо вооруженные повстанцы бросили вызов сильнейшей многомиллионной армии мира. На что они рассчитывали? А на что может рассчитывать обреченный на смерть? Только продать свою жизнь подороже.
С первыми залпами, скосившими авангард, спящий город вздрогнул, настороженно прислушался к нарушенной тишине и лениво выбрался из-под теплого одеяла.
Отступившая армия перегруппировалась и короткими перебежками рассредоточилась вдоль линии противостояния. Затрещал пулемет, выбивая из стен каменную крошку.
Город окончательно проснулся и, накинув халаты, засобирался наружу, чтобы обсудить с зевающими соседями события, нарушившие привычное течение времени.
Несколько пехотинцев ползком подобрались к окну на первом этаже, из глубины которого раздавались редкие выстрелы, и в предрассветной мгле забросили внутрь несколько гранат. Окно глухо ухнуло и изрыгнуло пыль с пламенем.