Я накинулся на него с кулаками. Бил изо всех сил. Играючи отбиваясь от моих безобидных кулачков, удивленный Марек засмеялся. Он скрутил меня и бросил в грязь, но я не сдавался. Весь перемазанный, я без страха снова кинулся на него.
– Все, все! – закричал хохочущий скупщик. – Я сдаюсь. Только посмотри, что ты сделал с моими брюками, – отряхивал он штанины от капель грязи. – Мда, выпороть бы тебя за это, да мараться еще больше не хочется.
– Верни ложку! – завопил я дрожащим голосом.
– Не верну, но за смелость… – Марек протянул мне второй такой же клочок, – ты получишь буханку целиком. Бери, лучшего предложения ты здесь не найдешь, можешь проверить. А ты смелый малый. Если принесешь еще что-нибудь, я тебя не обижу. И поверь мне, – кивнул он на записку, – это хорошая цена, – Марек пожал плечами и вложил бумажку мне в руку. – Такие времена, брат, прости.
Выменяв серебряную ложку на буханку черствого хлеба, я медленно брел домой, вспоминая скудные накопления в платке Клары. Этих вещей нам хватит едва ли на месяц, а то и меньше. От отчаяния мне хотелось плакать. Я подвел Клару и девочек. Я подвел всех нас.
Из горестного и подавленного состояния меня вдруг вырвала жалобная трель губной гармошки. У дороги, перекрыв тротуар, стоял грузовой Opel Blitz. Половина капота была откинута, и из него торчала широкая задница водителя в грязных штанах. Грузовик вез новобранцев на вокзал, но, видимо, сломался, и воспользовавшись заминкой, молодые парни выскочили из кузова, рассевшись на бордюре и вытянув затекшие ноги.
В этой толпе в самом центре сидел старый солдат. Закрыв глаза, погруженный в собственные тревожные мысли, он играл на гармошке.
А вокруг, словно безликие декорации, галдели такие разные и все равно одинаковые подростки. В новой форме, еще не пропитанной табаком, потом и порохом, они, как стая воробьев, прижимались друг к другу, подставив лица под бодрящий прохладный ветерок, сквозящий между домами. Лица, еще не покрытые пухом, вскоре покроются ожогами и шрамами, которые навсегда сотрут наивные улыбки. И глядя из-под тяжелого шлема на истерзанный войной мир, они не увидят улыбок нигде больше. Все это они понимали, хоть и храбрились, подтрунивая друг друга и подмигивая испуганными глазами, что, застыв на мгновение в истеричном смехе, устремлялись в пустоту, полную неизвестности. Эта неизвестность и трели губной гармошки – все, что нас объединяло в данный момент.
Я замер, окутанный звучанием, с любопытством наблюдая, как искусно управляет музыкальным инструментом старый немец. Он вдыхал мелодию губами и выпускал гирлянды нот сквозь обветренные пальцы. Один из обступивших музыканта солдат – самый шумный и улыбчивый парень с новенькой винтовкой на плече – окликнул меня. Я вздрогнул, поймав на себе его любопытный взгляд, и заторопился уйти. Но двумя огромными шагами он меня нагнал и остановил. Быстро задал пару вопросов, но осознав, что я ничего не понимаю, заглянул за борт моего пальто, который предательски топорщился от буханки хлеба. Он взял меня за руку и настойчиво повел к грузовику. Залез в кузов, вытащил из деревянного ящика две блестящие жестяные консервные банки, украшенные орлом и свастикой, и отдал их мне. Потом отошел на два шага, встал по стойке смирно и вытянул правую руку перед собой, громко крикнув: «Heil Hitler!»39. Я растерялся, и моя свободная рука медленно поползла вверх, повторяя жест солдата. Он одобрительно кивнул, подошел, выпрямил мой локоть, расправил ладонь и пальцы, поднял подбородок. Я неуверенно повторил услышанное приветствие, совершенно не понимая значения сказанных слов. Но в тот момент в моей голове пронеслась единственная детская по глупости мысль: если мне будут давать еду, то я готов твердить эти слова снова и снова. На каждом углу. И столько, сколько потребуется.
Клара приободрилась, узнав, что столовое серебро все еще ценится в среде спекулянтов. Она быстро приготовила ужин, и мы вчетвером в хорошем настроении насыщались вкуснейшей фашистской говядиной с бобами.
Через два дня, взяв у Клары для вида пару вилок, я отправился прямиком на вокзал, где провернул этот же трюк еще раз. Только перед ранеными, ожидающими состав для эвакуации в Германию. Три нацистских приветствия стоили мне горсти мятных леденцов, двух банок каши, полукруга копченой колбасы, свертка ржаных сухарей и нескольких десятков осуждающих взглядов от ветеранов пехотинцев с железными крестами на груди.