Любопытный город, смахнув последние обрывки сна, торопился к стенам гетто, за которыми разносилась суматоха боя. Вместе с ним к главным воротам уже стягивалась бронетехника и тягачи, волочащие за собой тяжелые неповоротливые орудия. Рейх не желал терять солдат, особенно на уже захваченной территории, тем более, в бою с «недолюдьми». Он использовал то, что убивало лучше всего: огонь и бомбы. После непродолжительных артиллерийских обстрелов к домам стягивались огнеметные расчеты.
Вдохнувшее воздух пламя выжигало все на своем пути, низвергаясь в подвалы и карабкаясь смертоносным жаром до самых крыш. Задыхаясь от едкого дыма, повстанцы пятились наверх, этаж за этажом, а оказавшись на раскаленной черепице, окруженные со всех сторон невыносимым адом, объятые пламенем, прыгали вниз. Каждый такой факел, упавший на дымящийся асфальт, вызывал ликование у жестокого города, облепившего стены гетто и жадно пожирающего глазами боль и страдания тех, от кого сам давно мечтал избавиться.
Нация трусов, жалобщиков, простаков и лицемеров сбежалась на резню, как на цирковое представление. Они присвистывали от удовольствия, когда очередной снаряд разносил добротную часть здания с живыми людьми внутри. Пинками загоняли обратно спасающихся через щели в заборе евреев. Звали солдат, завидев выбирающихся из канализационных люков женщин и детей.
Оставшиеся в гетто прятались в подвалах, под полом в своих сырых квартирах, на чердаках и крышах полуразрушенных домов. Они надеялись переждать и отсидеться, пока эти облавы пройдут стороной. Но военные не уходили. Оцепление не снималось, когда по улицам перестали бродить даже собаки. Несчастных вывозили днем и ночью. Пытавшихся бежать расстреливали на месте. Днем и ночью за нашими окнами слышался смех солдат, тарахтение машин и жалобные трели губной гармошки. Мы вздрагивали по ночам от беспорядочных хлопков, доносящихся из-за стены, и резких криков командиров, подгоняющих очередную волну солдат, которая тонкими струйками, расползаясь по подъездам, выносила наружу растрепанные, истощенные подобия людей. Людей жалких и отчаявшихся. Болезненных и смирившихся. Неспособных сопротивляться и даже кричать, когда сильные руки хватали их за обрывки одежды и волокли по острым камням мостовой в сторону ослепляющего света прожекторов навстречу невидимому лаю захлебывающихся от ярости псов. Под градом прикладов напуганный до смерти человек вжимался в землю, моля Бога, чтобы смерть наступила как можно быстрее.
А мы вжимались от ужаса в мягкие подушки, пытаясь хоть слегка заглушить истошные вопли за окном.
Целую неделю в гетто раздавалась перестрелка. Целую неделю я видел, как утром туда входили свежие войска, а после полудня приезжали грузовики, чтобы вывезти трупы повстанцев и тех немногих их товарищей, кому не повезло остаться в живых. В это время я обычно выбегал на улицу, чтобы застать колонну.
Еврейский мальчик со вздернутой вверх рукой, с охапкой сладостей и консервов, которые мне бросали довольные конвоиры, везущие полумертвых бунтовщиков. Я взирал на замученных людей безразличным взглядом, заискивающе косясь на водителей и, проводив последнюю машину, торопился домой, чтобы обрадовать девочек и Клару. Я так хотел, чтобы она гордилась мной. Когда мы садились за стол, она долго смотрела на меня. В ее взгляде не было осуждения. Жалость, вина, стыд, но не осуждение. Она укоряла себя за то, что не смогла сохранить нашу непорочность, уберечь наше детство. Ей было стыдно смотреть мне в глаза, но Клара заставляла себя улыбаться, растаптывая гордыню и жертвуя чистотой своей души ради сохранения в чистоте моей. Жаль, что я осознал это слишком поздно. Я ведь так и не сказал ей: «Спасибо».
Знаете, о чем я жалею? Что не целовал ее нежные материнские руки каждый день. Не обнимал и не благодарил за ту жертву, которую она принесла ради нашего счастья. За ее доброту, милосердие и огромное сердце, греющее нас своей любовью все это время. За то, что она с трудом заталкивала в себя еду, добытую моими унижениями перед теми, кто убил ее мужа. И глядя на меня, она наверняка ставила себя на мое место и задавалась вопросом: на какие унижения готов голодный человек? И ответив на него, смиренно и с пониманием отправляла в рот очередную порцию, в то время как за окном творилась бесчеловечная расправа над людьми, осмелившимися бросить вызов тем, кто за людей их не считал вовсе.
Здоровье Клары ухудшалось. Все ее терзания вырывались резко и беспощадно, разрушая организм сильным жаром и навалившейся худобой, съедающей все силы истерзанной напряжением женщины. Если все это время забота о нас лежала на ее плечах, то теперь мне и девочкам пришлось заботиться о Кларе.