Рина взяла на себя уборку, с трудом двигая массивную мебель, чтобы смыть пыль, толстыми слоями покрывающую квартиру после каждой бомбежки. Хана занималась грязным бельем, в кровь стирая нежные маленькие руки о грубую одежду. Я же добывал еду. И все вместе каждую ночь мы волокли Клару в подвал во время очередного налета, а под утро поднимали ее обратно домой. С трудом передвигая отнимающиеся ноги, она хваталась за перила, чтобы не наваливаться на нас всем своим весом. Это отнимало у нее еще больше сил, и в квартиру мы вваливались окончательно обессиленными, тяжело дыша и не чувствуя дрожащих конечностей.
Казалось бы, что трудного троим юнцам поднять по лестнице худую миниатюрную престарелую женщину? Та еда, что я приносил домой, едва дотягивала до единоразового приема пищи одного взрослого человека. А мы делили этот рацион на четверых. Мы все были истощены из-за постоянного недоедания. Поднявшись на этаж, я и сам порой дышал как старик, оперевшись о стену в ожидании, когда рассеется мутная пелена перед глазами. А девочки из бодрых румяных красавиц стали походить на взрослых уставших женщин.
Гетто, кстати, так и не снесли. Все закончилось так же резко, как и началось. Военные просто ушли, оставив после себя тишину, пустоту, разрушения и запах гари, который ощущался в носу еще долгое время.
Ночами под светом луны силуэты зданий, разорванные бомбами, торчали из-за забора безобразным Големом как символ борьбы и неповиновения.
Изредка в течение целого года там раздавались выстрелы и взрывы. Военные приезжали на помощь полиции и пытались навести порядок, но стычки все равно продолжались. Несмотря на полную изоляцию от всего внешнего мира, гетто еще дышало. Редко, прерывисто и все слабее. Но оно все еще дышало.
IX
Красная армия всей своей мощью стучалась в парадную дверь рейха на правом берегу Вислы. Там накапливалась такая сила, остановить которую не мог никто. Это ощущалось и в Варшаве. Город заполонили раненые, каждый день набивавшиеся в длинные составы, прибывающие на вокзал, а улицы наводнили нервные военные патрули, пьяные офицеры с грустными глазами и слегка повеселевшие горожане.
Это было время, когда вся Польша ощущала приближение свободы, а нацисты – неминуемый конец. Обреченно глядя на меня, они вытряхивали содержимое вещевых мешков, избавляясь от всего, что могло замедлить паническое бегство от неожиданно нагрянувшего врага.
Появилась надежда и в глазах поляков. Вчерашние доносчики и лицемеры, думающие лишь о собственной шкуре, вдруг неожиданно прониклись сочувствием к нуждающимся, любовью и патриотизмом, будто замаливая грехи перед грядущим судом.
Начали открываться продуктовые лавки, на улицах все чаще встречались нарядные кавалеры, без стеснения говорящие по-польски, а фашистские освободители вдруг стали оккупантами. Комендантский час все еще действовал, и по ночам еще бродили вооруженные патрули, но им уже было не до загулявших пьяниц и беспризорной шпаны. Носить немецкую форму стало опасно, поэтому солдаты торопились обойти вверенный им участок города и поскорее вернуться в казарму. Муниципальные здания, полицейские участки и прочие охраняемые объекты горожане старались обходить стороной, боясь получить пулю от излишне нервного часового. А таких в сорок четвертом было множество.
Варшава дрожала от бомбардировок и волнения. И в этой беспокойной эйфории ощущались ненависть к чужакам и желание приблизить надвигавшуюся победу. В людях проснулась надежда, и они, довольные, перепрыгивая через ступени, бежали в подвал под сладостный вой сирены воздушной тревоги. Уже внизу, осыпаемые пылью и сырой штукатуркой, улыбались своим детям, поглаживая их мягкие волосы и подбадривая скорым окончанием войны.
Они улыбались, даже умирая под обломками своих домов.
И виной всему была надежда, поселившаяся в их головах слишком быстро и слишком рано и усыпившая страх, когда ему было появиться самое время. Уставшие от тьмы люди увидели рассвет на горизонте и как завороженные мотыльки тянулись к свету, совершенно позабыв об осторожности. Но опасности никуда не делись. И каково было умирать от пуль и бомб людям, в глазах которых читалось искренние удивление, досада и горечь? И последнее, что оставалось в уголках потухшего взгляда – надежда.
Надежда тлела и в глазах Клары, когда ее ноги окончательно отнялись, и мы оставляли ее дома во время налетов. Бледное лицо с жалобным взглядом прощалось с нами каждую ночь, а когда мы возвращались, все горько плакали, обнимались и просили друг у друга прощения. И клялись, что больше никто никого никогда не отпустит.