Вскоре мои сестры приняли окончательное решение оставаться всегда с Кларой. Невольники бетонных стен, за которыми они нашли защиту и спокойствие. Эта холодная и тесная, но такая уютная и родная коробка была единственным местом, где они чувствовали себя в безопасности, ведь в большей степени их ужасали не авианалеты, а сама мысль о необходимости ступить за порог дома. Но Клара была против. Она приказывала, кричала, угрожала и унижала, потом умоляла и плакала. Она делала все, чтобы мы, гонимые любовью или ненавистью, бросив ее, отправились в спасительное убежище.
И если честно, я был очень рад, когда она сдалась и позволила нам остаться, ведь теперь мы были под защитой ее любящего сердца, хоть и в большей опасности. Мы засыпали под непрерывный грохот бомб, дребезжание окон и яркие вспышки. Но мы засыпали в теплых объятиях, чувствуя мирное дыхание друг друга, а когда за окном все затихало, тишину нарушало только урчание пустых животов.
Днем я оставлял свою семью и отправлялся на поиски пропитания. Цены в городе взлетели до небес. Снабжение из тыла поступало с перебоями, и порой город оставался без еды несколько дней, потому что советская авиация разбомбила очередной железнодорожный состав с техникой и провизией. На территории всей Польши орудовали партизанские отряды, численность которых ежедневно росла за счет недовольных режимом граждан. Нацисты еще удерживали власть в городах, но за их пределами творились хаос и жестокость, с которыми доселе никто еще не сталкивался. Партизаны устраивали засады на дорогах, убивая солдат и раненых. Разъяренная армия вымещала свою злость на мирные деревни, вешая без разбора всех подряд. Бегущие от беззакония сельские жители искали спасения в городах, заполонив улицы обозами с тряпьем, запряженными дохлыми клячами, гадившими на тротуары при каждом громком звуке, коих в охваченной паникой Варшаве было предостаточно.
Беженцы расползлись по всем закоулкам, тупикам и городским скверам. Эта разношёрстная масса разбила по всему городу беспорядочные лагеря, в которых и спали, и готовили еду на костре, и справляли нужду.
Вся Варшава теперь походила на городской рынок, по которому я пробирался сквозь гвалт отборной ругани, ор голодных младенцев и чадящие отхожие места, крепко сжимая в кармане столовое серебро, чтобы получить у Марека пару буханок черствого хлеба, пока его весь не разобрали голодные селяне.
Да, взмах руки в нацистском приветствии теперь был не в почете. За это могли легко убить не только поляки, но и сами немцы, чья вера в своих же лидеров таяла все сильнее с каждым потерянным метром завоёванной таким трудом земли.
Обменяв драгоценности на еду по чудовищному курсу, я торопился домой, вдыхая едкий густой дым, слоившийся вдоль улицы и режущий глаза. В тот день мне повезло. Марек, потрепав за волосы и по-отечески подмигнув, сунул мне в руки жестянку тушеной говядины. Довольный, я побежал сломя голову домой, как вдруг улицы заполнились нарастающим эхом и воем сирен.
Я нырнул в ближайший подвал. Человеческая жизнь в то время ценилась дешевле куска хлеба, поэтому я спрятал еду в складках одежды, подальше от посторонних глаз, и осмотрелся. Подвал был пуст. Может, потому что поблизости располагалось убежище понадежнее, а может, уставшие от страха люди просто перестали прятаться, предпочитая защищать свои жалкие пожитки от орудовавших во время бомбежек мародеров, опустошающих целые квартиры под гул самолетов и рвущихся в опасной близости бомб.
В этот раз бомбы рвались особенно долго. Несколько из них упали совсем рядом, и пока затихал звон в моих ушах, волна взрывов медленно, но не менее яростно уползала в другую часть города, сотрясая землю, на которой подпрыгивали, как игрушечные, огромные бетонные здания, покрытые глубокими пыльными трещинами.
Я потерял счет времени в этом грохоте, но, когда все затихло, еще долго старался унять трясучку во всем теле. Последствия тех контузий до сих пор дают о себе знать, – профессор вытянул перед собой руку с растопыренными пальцами, которые неуемно била мелкая дрожь, и вернулся в воспоминания.
– В узком окне у самого потолка было совсем темно. Сначала я подумал, что уже наступила ночь, но стряхнув с головы и одежды кучу пыли и выбравшись наружу, я увидел черные тучи от пылающих по всему городу пожаров, затянувших небо до самого горизонта. В этой клубившейся тьме чуть заметно тускнел бледный диск солнца.