Город постепенно возвращался к жизни, как побеги весенней травы вдруг пробиваются сквозь мертвую промерзлую землю. Из безликих строений вылезали люди, осматривались по сторонам и, устало вздохнув, принимались наводить порядок в той разрухе, что породили внезапно налетевшие самолеты. С этой стихией невозможно было справиться, и все, что оставалось выжившим в ожесточенных бомбардировках – это поднять упавший от взрывной волны стул, стряхнуть пыль с валявшейся на земле одежды, разобрать завалы и жить дальше. В страхе и в ожидании новой волны, что неизбежно накатится с востока и посеет хаос вновь. Погибших почти не оплакивали. Они либо покоились под обломками целыми семьями и просто зарывались похоронными командами в безымянную землю вперемешку с другими мертвецами, свезёнными со всех концов города, либо их гибель воспринималась как облегчение, так как голодных ртов в семье становилось меньше. Жестокое равнодушие окутало темные души поляков, уставших выживать на растущих руинах любимого города. Все эти каменные маски сопровождали меня по пути домой. Я ежился от холода и головной боли, чуть не попав под колеса обогнавшего меня пожарного экипажа.
– Эй, тебе жить надоело? – услышал я злобный голос спасателя из кабины машины.
Не могу вспомнить его лицо. Прошло столько лет, и не было ни дня, когда бы я не силился вспомнить, как он выглядел. Он был молод или стар? Низкий или высокий? Все тщетно.
Их нашли под утро следующего дня. В последние секунды жизни Клара собрала все силы, чтобы накрыть собой девочек, но взрыв был настолько чудовищный, что здание сложилось, как карточный домик. Их так и нашли: два маленьких тельца, засыпанные землей и кирпичной крошкой, сжавшиеся под телом худой старушки. Они будто заснули, и никто не решался нарушить их мирный сон.
Все это время я сидел на груде камней, держась за голову. Он подошел ко мне медленно, устало снял с головы шапку, нервно комкая ее в руках, – профессор усмехнулся, с трудом сдерживая дрожь в голосе, и тряхнул головой. – Бесполезно. Не могу его вспомнить. Но я помню его голос. Хриплый, низкий, сочувствующий.
От его пожарной робы разило дымом, потом и сыростью. Он сел рядом, бормотал что-то ободряющее, хлопал меня по спине и гладил голову. А потом, поняв, что все усилия бесполезны, встал и, разбрасывая крупные комья грязи с подошвы резиновых сапог, пошел разгребать завалы дальше, но внезапно остановился и нерешительно, будто боясь услышать ответ, спросил:
– Тебе хоть есть, куда пойти?
Я не ответил. Но этот вопрос мучал меня совсем недолго. Конечно, мне было куда пойти.
«Если потеряешься и не будешь знать, в какой стороне твой дом, оставайся на месте и жди. Я всегда тебя найду, как бы далеко ты ни забрался,» – вспомнил я слова отца.
Теперь я был готов встретиться с демонами прошлого, которых избегал все это время. Я был готов вернуться домой.
Кларе не суждено было покоиться рядом с Янушем. Переполненные кладбища давно закрылись, а количество трупов с каждым днем только росло. За городом, на пустырях выкапывали широкие прямоугольные ямы по пять метров в глубину. На дно укладывали погибших, посыпали известью и небольшим слоем земли, а поверх складывали следующие тела. И так в несколько этажей. Клару, девочек и еще с десяток тел, извлеченных из-под завалов в тот день, завернули в мешковину и, забросив в кузов грузовика, увезли за город, где зарыли в одной из таких братских могил. И я не стоял в тот момент на краю ямы, не проливал слез и не бился в истерике.
Я шел туда, где не был с начала войны. Туда, куда боялся идти все это время.
С момента своего спасения Янушем и Кларой я был там всего однажды, когда узнал, что в том квартале расквартирована инженерная рота. В такие подразделения обычно набирали простоватых деревенщин, страдающих от ожирения, тосковавших по дому и неспособных воевать. Улыбчивые солдаты всегда были грязными и воняли керосином. Но они оставались единственными, кто еще верил в силу рейха и свое предназначение.
Вырванные из теплых объятий цветущих виноградников бордо, они еще пахли французскими духами, вином, круассанами и морем. Пайки восточного фронта вызывали у этих изнеженных «воинов» лишь отвращение и понос.
Я уже предвкушал тяжесть богатства, которое мне предстояло тащить до дома и уже слышал беззаботный смех и характерный запах мазута, но завидев издали знакомую крышу дома, с которой вместе с отцом любовался войной, и двор, в котором брюзжал вечно недовольный безногий сапожник Берман, я остолбенел и стоял как вкопанный, казалось, целую вечность. Перед моими глазами всплывали не картины прошлой беззаботной жизни и не яркие моменты счастливого наивного детства. Передо мной у самых ног в этот момент лежала она – моя мать. И мне казалось, будто она все еще в том сыром подвале с дырой во лбу и в луже крови смотрит застывшими огромными голубыми глазами сквозь гнилой потолок на яркое мирное солнце. В тот день мы легли спать голодными, а меня мучали кошмары, истязал жар и била лихорадка.