Летом сорок четвертого мой дом даже отдаленно не походил на тот, что раньше наводил на меня ужас. Вывеска сапожной мастерской была вырвана вместе с гвоздями, а разбитые окна обнажали голые стены и разоренные комнаты внутри. Дверь в подъезде с трудом держалась на одной петле и вот-вот была готова упасть. Уютный, всегда приятно пахнущий, теплый подъезд сейчас рябил проплешинами осыпавшейся штукатурки, смердел мочой и плесенью. Снаружи посеченные осколками стены отслаивались от дома, походившего на старика, чье лицо, покрытое глубокими бороздами морщин, осунулось и источало усталость. Крыши у здания не было вовсе, будто ее снесло сильным ветром. Так же, как и крыша, у дома отсутствовала часть угла, осыпавшегося от взрыва крупным муравейником дробленых кирпичей, покоившихся у основания строения. Но при всей безжизненности здания сквозь асфальт пробивалась зеленая трава. Молодые деревья во дворе словно не замечали творившийся вокруг ужас и продолжали наполнять яркими красками тусклую бесцветную городскую картину. Было тихо, если не считать весело щебечущих птиц.
Инженерная рота давно покинула это место, как и все прочие жильцы. Однако, утешая себя надеждой когда-нибудь вернуться, новые хозяева нашей старой квартиры закрыли дверь на замок и, вероятно, переместились в ближайшее бомбоубежище. Глядя на запертую дверь, я с трудом осознавал, что и здесь моего дома больше нет.
И тогда я принял самое страшное и самое смелое решение в своей жизни. Выйдя из подъезда, по протоптанной тропинке я направился к подвалу. Ржавая металлическая дверь со скрипом медленно поддалась и оголила зловонную тьму.
Когда глаза привыкли к тусклому свету, пробивающемуся сквозь узкие, заколоченные кое-как окна, я увидел в пустом подвале картины прошлого. Здесь в первые минуты войны в углу толпились люди и жались к родителям дети. Среди них был и прошлый я. Наивный, глупый мальчишка, не понимающий, что происходит вокруг. Мама крепко обнимала меня и нежно гладила мою голову. А на том месте, где стоял сейчас я настоящий, у самого входа возвышался надменный офицер. Я окинул брезгливым взглядом помещение, как это сделал когда-то он, и шагнул вперед. Я искренне пытался понять ту ненависть и злобу, что зрела в уме убийцы. Не прошлый я, который видел пиратов и с интересом наблюдал за огоньками в ночном небе, а я настоящий – бесчувственный, равнодушный к чужой боли и знающий, что такое нацизм, смерть и жестокость.
Я настоящий стоял и смотрел на свою мертвую мать из прошлого, выпустив наружу таившееся внутри чудовище, которое помогало мне оставаться безучастным даже в самый разгар человеческого безумия и боли. Я надеялся, что смирился, огрубел и озлобился в достаточной степени, чтобы не впускать эту боль в себя. И я не ошибся. Осознав, что ничего больше не чувствую, я упал на колени и впервые за долгое время заплакал.
И этому гнетущему подвалу предстояло стать моим новым домом. Потому что я был вынужден признать – я заблудился.
X
При всей своей затхлости помещение было вполне пригодно для жилья. Низкий потолок, покрытый трещинами и плесенью, превращал небольшой подвал в тесную каморку. У дальней стены была оборудована лежанка, на которую часто ночующие здесь жильцы набросали одеяла и прочее теплое тряпье. В этой горе мне даже посчастливилось отыскать подушку, набитую настоящими перьями. Рядом с топчаном был расстелен старый потертый и выцветший ковер. На нем валялись детские игрушки. Одноглазая кукла с редкими клочками волос, мягкий медвежонок с пуговицами вместо глаз и деревянная машинка, если так можно назвать грубо обточенный брусок с висящими на гвоздях колесами.
Кто-то из прошлых обитателей убежища даже приволок самодельную печь, чтобы обогревать помещение. Небольшая ржавая бочка с вырезанным в боку отверстием для дров и дымоходом из ливневой трубы, уходящей в окно под потолком, служила одновременно источником тепла и весьма сносной поверхностью для приготовления пищи. Рядом с печью валялась пара сухих колотых поленьев и небольшой кусок каменного угля.
Зарывшись без сил в кучу тряпья, в обнимку с хлебом и банкой консервов я провалился в сон.
Новые запахи, сквозняк и посторонний шум то и дело, вырывали меня из терзавших во сне кошмаров. С порывами ветра, проникающими сквозь небольшие окна, доносился шум грома. Может, это были взрывы, разрушающие очередной квартал, а может, все это было всего лишь в моем сне вместе с обжигающим пламенем пожарищ городских руин и улыбающимися лицами девочек на руках у своих родителей. И Клара, смотрящая на меня все тем же жалостливым и добрым взглядом, окутанная нежным и теплым туманом в объятиях любимого Януша, будто приговаривая, что там, рядом с ними мне еще не место и что мой путь еще не окончен.