Я не знаю, сколько времени находился в забытьи, но проснувшись, обнаружил, что снаружи опять темно, а рядом со мной сидит огромная крыса, доедающая хлеб. Маленькие черные глазки смотрели на меня и одновременно умудрялись оглядывать окружающее пространство. Небольшие широкие уши вращались в разные стороны, и стоило им замереть, как зверек переставал жевать, затаившись и напрягшись всем телом, чтобы юркнуть в заведомо выбранное надежное укрытие, где он будет чувствовать себя в полной безопасности. Но когда подозрение оставляло крысу, уши вновь приходили в движение, а мелкая зубастая челюсть, чавкая, мгновенно проглатывала твердый хлеб. Но что вызывало у меня наибольшее умиление, так это нос, которым крыса вынюхивала, выискивала и с частым свистом втягивала воздух в поисках еды. Ни на секунду не останавливаясь, он ворошил запахи, разделяя их на съедобные и несъедобные.
Я пошевелился. Издав резкий короткий писк, грызун выронил хлеб и шарахнулся в сторону. Удивительно, но животное не вызвало у меня страха или отвращения. Скорее наоборот. Я смотрел на него как на равного себе, ведь сейчас мы ничем не отличались. Да, именно крыса. Вот с кем я мог сравнить себя в этом подвале. Разглядывая грызуна, я мог только дивиться способности столь небольшого и хрупкого создания выжить в абсолютно враждебном мире. И я не стал прогонять малыша, из жалости позволив разделить со мной кров и пищу. Однако опасения за лишний рот то и дело терзали меня в будущем.
Утешало то, что хоть я и остался без хлеба, жестяная банка с мясом оказалась крысе не по зубам. Как, впрочем, и мне: нечем было ее открыть.
Я составил примерный список необходимых вещей, которые бы в значительной степени облегчили мое пребывание здесь, а так как, по моим расчетам, жить в убежище предстояло от одной до нескольких недель (именно столько я закладывал на взятие Варшавы советскими войсками), следовало запастись всем необходимым впрок, чтобы реже выходить наружу, когда начнутся уличные столкновения. Умение планировать грамотно и наперед, полученное в подвале этого дома, не раз пригодилось мне в будущем, а порой даже спасало жизнь.
Мысленно я разделил пространство на несколько секторов: кухня, жилая зона и отхожее место. Закрытый пустой двор позволял справлять нужду на улице, а лежанка с тряпьем весьма сносно согревала по ночам. До зимы далеко, поэтому я решил сконцентрироваться на кухне. Мне следовало как можно быстрее раздобыть нож, кастрюлю, кружку, тарелку, ложку и какую-нибудь емкость для хранения воды. Колонка неподалеку еще функционировала, выплевывая под слабым давлением мутные брызги, но каждый раз бегать к ней, чтобы утолить жажду, было хлопотно и опасно. Кроме столовых принадлежностей мне были необходимы спички и дрова. Я решил, что разжигать огонь в печке следовало только по ночам, когда весь город окутывал дым пожарищ после авианалетов и по запаху костра найти подвал было невозможно. В любой момент мое убежище могли обнаружить солдаты или такие же беспризорники, как и я сам.
К слову о беспризорниках. Павшие на войне отцы и умирающие от голода матери, жертвующие последние крохи любимым чадам, заполонили Варшаву сиротами. В первый год оккупации было открыто несколько новых детских домов, которые переполнились за пару месяцев. Тогда предприимчивые немцы решили, что польские и еврейские дети не должны жить вместе, переселив последних в гетто. Эта мера ситуацию не изменила. А когда над Польшей завыли сирены и небо начало пестреть бомбардировщиками, проблема сирот и вовсе отошла на второй план. Оставшиеся без обеспечения детские дома вскорости закрылись или функционировали на одном энтузиазме воспитателей. Разумеется, все, что могли дать в этих приютах – была лишь крыша над головой. Пропитание же сиротам приходилось добывать самим. Беззащитные и ранимые малыши, что жили в надежде вновь обнять своих родителей, в мгновение ока превратились в безжалостных преступников.
Такими они становились не по собственной воле. Такими их делало время, в которое им «посчастливилось» родиться.
Жестокие, озлобленные, трусливые шакалята рыскали по темным улицам в поисках жертвы, неспособной дать отпор. Одинокая женщина с ребенком или подвыпивший пан могли запросто получить кирпичом по затылку. Тогда мелкие зверята набрасывались на оглушенного человека, срывая обувь, выворачивая карманы и просто пиная для увеселения. Полиция ничего не могла поделать с волной детской преступности и попросила помощи у военных. И те подошли к решению проблемы по-военному жестко. Усилив патрули и организовав несколько облав, солдаты за первую неделю расстреляли около сотни детей. Остальные, как крысы, зарылись поглубже, изредка выбираясь наружу, чтобы заниматься в основном мародерством. Но зверские нападения на людей после массовых расстрелов заметно сократились.