Там, где огонь уже был потушен, спасатели топорами и ломами разбирали завалы, откидывая еще горящие и тлеющие доски в сторону, прорубая путь в образовавшиеся пустоты, где еще могли быть люди.
Изредка старший расчета, стоящий на самой вершине горы обломков, громко кричал, поднимая руку вверх. Тогда все замирали и слушали тишину, в надежде уловить слабые стоны, крики или хотя бы дыхание заточенных под обломками пленников.
Вдали от любопытных глаз, в темноте, куда не проникал свет от фар и недовольно шипящего пламени, пожарные складывали найденные тела. Их просто бросали в кучу. Обнаженные и обезображенные, обугленные до состояния, в котором с трудом угадывался человеческий облик.
Но мое внимание привлекло вовсе не это. С борта кузова пожарной машины, рядом с которой я стоял, висело ведро, как раз пригодное мне по хозяйству. Среди хаоса и картин, которые шокировали бы любого в наше время, я, как завороженный, желал лишь завладеть этим металлическим предметом. Мне оставалось только выждать подходящий момент, чтобы умыкнуть ведро и раствориться в темноте.
Во время очередной минуты тишины, когда муравейник из людей и развалин замер, кто-то крикнул:
– Эй, здесь ребенок!
Один из спасателей склонился над узким проломом меж двух плит, откуда еле слышно доносился писк младенца.
Отрешенный пустой взгляд обожженной женщины в одно мгновение озарился проблесками сознания. Вероятно, даже не чувствуя боли, она вскочила с места и бросилась на помощь ребенку, карабкаясь по острым камням. Никто не знал, было ли это ее дитя или она помутилась рассудком, отдавшись вдруг вспыхнувшим материнским инстинктам. Оказавшись наверху, женщина попыталась протиснуться в щель, и потерпев неудачу, принялась откидывать крупные камни в сторону и рыть землю, стирая пальцы в кровь.
Спасатель, стоявший над ней, замер и даже не пытался помочь, а оцепенев, уставился куда-то в сторону. Долгое время очевидцы не могли понять столь странного поведения, но когда обратили внимание на то, куда направлен его взор, ужас охватил всех собравшихся. В паре метров от покалеченной женщины, изо всех сил жаждущей спасти ребенка, из груды обломков торчал силуэт неразорвавшейся бомбы. В пляшущих отсветах пламени и теней ее было не просто заприметить. Темный металл обжигал смертоносным холодом и острыми углами хвостового оперения. Сброшенная, вероятно, при втором заходе бомбардировщиков на цель, бомба не встретила сколь-нибудь прочного препятствия, способного привести взрыватель в действие, и просто воткнулась в мягкий наст разрушенного здания. А может, зазевавшийся и уставший солдат за сотни километров отсюда, что активирует боеприпас при загрузке в самолет, просто позабыл снять предохранитель.
В любом случае, никто не хотел знать, по какой причине бомба не разорвалась, но все знали, какие последствия будут, если она все-таки взорвется.
Количество зевак вокруг меня в этот момент значительно поубавилось, а спасатели спустились к машине и настойчиво требовали того же от женщины и пожарного рядом с ней. Пришедший в себя мужчина пытался оттащить женщину от расщелины, но брыкаясь и крича, та продолжала бессмысленно царапать бетон. Тогда мужчина растерянно оглянулся на своих коллег и обреченно развел руками. Над местом катастрофы нависла тишина.
Стоявшие внизу спасатели молча наблюдали за стонущей то ли от боли, то ли от собственного бессилия женщиной и слушали истошный вой младенца, выворачивающий нутро. Наконец старший команды – крепкий усатый мужчина в мокрой, измазанной сажей рубашке, до этого державший руки в карманах штанов и нервно жующий зубами папиросу, выругался и, выплюнув окурок под ноги, решительно полез на развалины. Ни секунды не мешкая, остальные направились вслед за ним.
Это был мой шанс. Дождавшись, когда пожарные, боязливо косясь на бомбу, примутся за работу, я схватил ведро и припустил со всех ног, не оглядываясь.
Два квартала, что отделяли мое убежище от разрушенного дома, я бежал без остановки. Ведро больно било по ногам, но я не останавливался. Два темных пустых квартала. Все это время я думал лишь о самоотверженной женщине и надеялся, что она все-таки добралась до ребенка. Я был уверен, что сильные и смелые пожарные сделают все, чтобы эти два сердца воссоединились. А еще я умирал со стыда за то, что обокрал этих бесстрашных людей. И пустые черные окна домов с упреком смотрели мне в спину.
Когда я уже был рядом с домом, снова грянул взрыв.
* * *
– Я вам не верю… – решительно заключил профессор, глядя в окно.
Смерть безразлично смотрела на старика, и тот поспешил закончить:
– Если Бог существует, как он мог допустить такое?
– Вы излишне требовательны. Ведь он всего лишь дарует жизнь, но отнимаете то ее вы.
– Не может же столь могущественная сила, способная создавать жизнь, оставаться безучастной, когда его творения гибнут.
Мальчик улыбнулся:
– Так вы не верите мне или не верите в него?
Профессор откинулся в кресле и нехотя перевел взгляд на свое бездыханное тело в углу кабинета.
XI