– Он тот, кто набрался смелости поднять на меня руку, – бросил через плечо Марек, и из его рукава мгновенно выскользнуло лезвие ножа, блеснувшее в закатных лучах солнца. – Полагаю, паны, среди вас тоже есть желающие, не так ли, Каспер?
Нависшую тишину нарушил побледневший здоровяк с безобразным, криво разделяющим лицо на две половины шрамом:
– Н–нет, что ты… – заикаясь, пролепетал он. – Даже и в мыслях не было. Да и какое нам дело до этого пацана?
От страха глубокий шов, и без того разительно сползающий наискось через весь лоб, сминающий нос на сторону, кромсающий рот и скрывающийся в растрепанной поросли на подбородке, побелел еще сильнее. Остальные, неуклюже ежившись и пряча глаза, решили и вовсе не встревать в разговор.
– Ну, вот и славно, – заключил Марек, убирая нож в рукав, а затем грустно посмотрел на меня. – Торопись, малец, у тебя очень мало времени.
С трудом перебирая ногами, я мчался по темным улицам, не чувствуя усталости и тяжести мешка, бьющего в спину. Сухари, спрятанные за пазухой, царапали пустой живот. Очень хотелось пить, но я не останавливался, потому что время, как сказал Марек, было на исходе. А Мареку я верил. Угрюмые редкие прохожие провожали меня недобрым взглядом, принимая за воришку, спасающегося от погони. Пара бродячих собак увязалась за мной в парке, облаивая и норовя цапнуть за ногу. Они преследовали меня до уничтоженного бомбами квартала, потом, скуля, остановились и растворились в темноте. Я продолжал бежать, никого не замечая, слушая свист ветра в ушах и громкий топот собственных худых ботинок.
Онемевшие от тяжелой поклажи руки отнимались и не слушались, но стиснув до скрипа зубы, я несся в свое убежище. И только рядом с домом, за несколько метров до входа в подвал, я остановился, бегло осмотрелся и, убедившись в отсутствии посторонних глаз, нырнул под пол, где вывалил из мешка все содержимое, а потом снова помчался на рынок.
Я возвращался туда еще трижды и каждый раз уходил с полными карманами и мешком.
Шрам, вначале неодобрительно смотревший на меня, но молча выдававший продукты, в следующий раз провожал уже с нотками уважения, а в третий раз, когда я, запыхавшись, волок неподъемный мешок, даже помог взгромоздить тюк на спину, и похлопав по плечу, одобрительно хмыкнул и пожелал удачи.
Ближе к утру, когда я вернулся в четвертый раз, рынок был пуст.
Случайный прохожий, наведавшийся впервые на площадь в тот день, никогда бы не подумал, что здесь совсем недавно кипела жизнь. Мусор и хлам, сваленные в высокие, под два метра кучи, громоздились поперек дорог, ведущих на рынок, преграждая путь любому транспорту. Эти баррикады можно было преодолеть, только взобравшись и перемахнув через верх, рискуя свернуть шею. Кое-где в свалках виднелись сквозные отверстия, укрепленные мешками с песком, но их было не так просто заметить. За баррикадами было возведено еще несколько рядов ограждений. Таких же крепких, но уже поменьше, и даже фасады домов взирали узкими бойницами окон на площадь. И во всей этой зловещей окутывающей тишине не было ни одной живой души: ни голоса, ни писка, ни дыхания. В этой тишине раскатами грома разносились только мои тяжелые выдохи.
На рынок я больше не возвращался.
Зато теперь мне предстояло безвылазно сидеть в подвале и ко всему прочему разобрать кучу еды, разбросанную второпях, распределить запасы и рассчитать норму потребления в день, ведь мое заточение могло продлиться сколь угодно долго.
Как следует отдохнув под канонаду отходящего ко сну города, я затопил печь остатками дров и принялся за ревизию даров Марека.
Несмотря на то, что ночная беготня стоила мне невероятных усилий, запас продуктов оказался достаточно скуден: два коробка спичек, консервный нож, алюминиевые ложка и кружка, двадцать две некрупные картофелины, кусок мыла, одна проросшая зелеными побегами луковица, помятое яблоко, дюжина жестяных банок с кашей, две банки тушеной говядины, двенадцать буханок хлеба, небольшой пакет сахара, горсть соли, завернутая в газету, столько же чая, плитка шоколада, печенье и ржаные сухари россыпью, а также около килограмма сосисок, с которыми я решил расправиться, в первую очередь из-за повышенного интереса со стороны Филиппа, с шумом втягивающего воздух своим неугомонным носом и все ближе подбирающегося к вожделенному деликатесу.