Да, я дал имя крысе, ведь нам предстояло соседствовать в этой темной коробке еще долгое время, так почему бы не познакомиться? А так как Филипп не разговаривал, мне приходилось вести диалог за двоих. Эти беседы не давали мне сойти с ума. Я дал имя грызуну в честь героя книги Уильяма Мейкписа Теккерея, которую читал по слогам в свете тусклой свечи на кухне Януша и Клары. У них была богатая библиотека, и мне не приходилось скучать, но почему-то эта книга… Как же она называлась? «Приключения Филиппа на его пути по миру: показ того, кто его ограбил, кто ему помог и кто прошел мимо». Она полюбилась мне больше других, особенно в свете событий, в центре которых я оказался. И мне было приятно осознавать, что в этом темном зловещем подземелье я не один. Филипп искренне и всецело разделял со мной все тяготы и невзгоды. И я благодарен ему за поддержку больше, чем большинству людей, что окружали меня в течение всей жизни.
Как я говорил ранее, продуктов оказалось меньше, чем я рассчитывал добыть.
XII
Холодный июль окончательно вытеснил тепло и вовсю давил на город хмурыми тучами, а на меня еще и тяжестью низких потолков громоздкого здания. Дождь все чаще барабанил по земле, заполняя подвал сыростью и холодом. Но я любил дождь. Во время дождя с неба на город падала только вода. Иногда, во время особенно сильных ливней, я позволял себе нарушить данное Мареку обещание и выбегал на улицу, чтобы забрать наполненное дождем ведро, оставленное под водосточной трубой. Запасы питьевой воды я решил использовать исключительно для утоления жажды. У меня не было возможности даже умыться. Я вонял и чесался от вшей и клопов, все глубже зарываясь в сырое тряпье холодными ночами. Филипп спал неподалеку в беспокойном ожидании утра и долгожданного завтрака.
Я ел два раза в сутки: утром и вечером. Растягивал одну банку консервов на два дня, в промежутке перебиваясь сухарями. Печку разжигал редко, только в случае крайней необходимости, чтобы согреться или вскипятить воду.
За эти несколько дней томительного ожидания я открыл несколько очевидных для себя правил.
Например, после пары бессонных ночей со стучащими от холода зубами я понял, что спички лучше хранить в сухости. Это касалось и хлеба, который быстро подернулся плесенью и стал непригоден для еды. Даже непривередливая крыса обиженно пискнула и отскочила в сторону, когда я отдал ей испорченные куски.
Страдая поносом, я осознал, что воду лучше кипятить, а отхожее место следовало все-таки оставить на улице. Прости, Марек, но запах фекалий вперемежку с едким дымом в замкнутом и затхлом подвале обретали поистине невыносимый смрад, привыкнуть к которому было невозможно совершенно.
По нужде я ходил впредь только на улицу.
Мучительное ожидание Марека оборвалось ранним утром отдаленной перестрелкой. Пальба длилась недолго и вскоре стихла, чтобы через какое-то время разлететься по всему городу рокотом автоматных очередей, ружейных хлопков и пулемётной трескотни. Подобно волнам, шум боев то накатывался беспорядочным ревом, то затихал, нарушая тишину редким эхом одиночных выстрелов. Эта свистопляска длилась весь день и не умолкала ночью.
Любопытство раздирало, и я метался в подвале, то и дело прилипая к мелким окошкам в надежде хоть что-то разглядеть. Мне хотелось вырваться из подземелья и бежать на шум боя, чтобы стать очевидцем истории, присоединиться к таким разным, чужим, но в этот момент таким близким и родным друг другу жителям Варшавы. Они возвращали свободу с оружием в руках, и я хотел быть с ними рядом. Я хотел мстить и убивать тех, кто разлучил меня с отцом и отнял у меня маму, Клару, Хану, Рину и Януша. И я бы убил снова. И еще раз. И так до тех пор, пока окончательно не утонул бы в крови. Но утонул бы с улыбкой и без капли сожаления.
Скованному данным словом, мне оставалось бродить из угла в угол в ожидании Марека, зарываясь в тряпье по ночам, и беспокойно вскакивать, заслышав очередную ожесточенную перестрелку.
Я был убежден: Марек не мог не прийти, иначе зачем ему давать бесплатно еду, да еще и брать с меня обещание дождаться его?
«Марек ничего не делает просто так. Марек обязательно что-то задумал,» – твердил я себе, наблюдая, как Филипп догрызает остатки сухарей. Я даже отложил две банки с говядиной, чтобы накормить долгожданного гостя.
Вскоре беспорядочная стрельба сошла на нет.
А потом стены задрожали от гусеничного лязга, и пулеметный стрекот окончательно утонул в громыхании танковых орудий. В окна повалил тяжелый едкий дым, окутавший весь город. Мне уже не хотелось наружу, и я дал шанс всем душегубам пожить чуть подольше. Хотя, если откровенно – я просто струсил.
Особенно стало страшно, когда у окон подвала послышался топот солдатских сапог и немецкая речь. Затем прямо надо мной, где-то на первом этаже послышался взрыв и несколько выстрелов. Еще взрыв, и снова выстрелы. Стало понятно, что солдаты зачищают дом в поисках бунтовщиков, и рано или поздно доберутся до подвала. Я метнулся в гору тряпья и зарылся как можно глубже. От страха я вцепился в одеяло зубами и жалобно заскулил.