Но в пылу сражения разъяренное войско уже не делило население на причастных и непричастных. Пули пронзали всех на своем пути. Говорят, что восстание организовали подпольные организации. Что ж, может и так. Вот только на улицах умирали обычные горожане: старики, женщины, дети.
Когда улицы опустели, оставив вопящих раненых и еще бьющиеся в конвульсиях тела, армия растеклась по подъездам. Каждая дверь на каждом этаже была выбита, и комнаты вспухали от взрывов, становясь изуродованным склепом для всех, кто находился внутри.
Но даже тогда были те, кто отчаянно цеплялся за жизнь. Каждый дом гитлеровцам приходилось брать с боем, неся потери, заволакивающие глаза еще большей жаждой крови.
Движимые местью гренадеры, зачистив бунтующие районы, на этом не остановились и пошли дальше, словно целью их было не подавление восстания, а тотальное уничтожение всего живого.
Да, геноцид на той войне – это не только про евреев.
Конечно, были и попытки союзников поддержать восставших с воздуха, и даже несколько неудачных атак советских войск на Варшаву. Но бессильный там, на фронте, вермахт будто нашел отдушину для реванша в этом несчастном городе, вымещая злобу и отчаяние на мирном населении. В череде неудач немецкой армии, как воздух, нужна была победа. Пусть в захваченном городе. Пусть над безоружными и беззащитными мирными людьми. Но победа.
Солдаты зачищали кварталы дом за домом, поднимаясь на крыши и чердаки, расстреливая каждую комнату в каждой квартире. Подвалы не обходили стороной. Не обошли они стороной и подвал, в котором укрывался я.
От вашего внимания вряд ли могла ускользнуть мелкая дрожь в пальцах моей левой руки. Я пронес этот недуг сквозь десятилетия. Результат взрыва той гранаты. Раньше вся кисть ходила ходуном, сейчас же контузия напоминает о себе легким покалыванием на кончиках пальцев.
Чтобы выбраться из-под тряпья, мне потребовалось несколько часов. Голова гудела, виски стучали, как молот о наковальню, а сил хватало лишь на редкие жадные глотки воздуха. Я полз на жалобный писк Филиппа. О нет, не волнуйтесь, крыса была в порядке. Да и что с ней могло случиться? Это ведь крыса. Но в тот момент Филипп искренне переживал за меня, а может, я просто наивно хотел в это верить.
Выбравшись наружу, я еще долгое время переводил дыхание, без сил пыхтя открытым сухим ртом. А потом, собрав волю в кулак, скатился с настила на пол и медленно пополз по битому стеклу к изрешеченному картечью ведру.
Я пил долго, жадно. Громко кашляя, захлебываясь, выплевывая грязь и снова поглощая мутную жидкость. Бледное, изъеденное вшами худое тело окончательно перестало слушаться, парализовав мои движения, и так в абсолютном заточении я мог пролежать на холодном полу достаточно длительное время. Но стоило физическим потребностям – голоду или жажде – возобладать над бессилием, руки и ноги возвращались к былой активности ровно до тех пор, пока я не совершал те необходимые действия, за которыми непременно следовал очередной паралич.
К слову, нужда почему-то в список потребностей, ради которых мое тело возвращало активность, не входила, поэтому несколько дней, что я пребывал, балансируя между обмороком и оцепенением, приходилось ходить под себя. Со временем мне становилось лучше. Хоть я и был уверен, что умру, я не оставлял попыток возобладать над бессилием, пока наконец не поднялся. Шатаясь и скрючившись, как древний старик, гораздо старше того возраста, в котором пребываю в настоящее время, я собрал остатки еды и сквозь туман, застилающий мои глаза, доковылял до кровати. Эта самая длительная за последнее время активность отняла у меня все силы, и рухнув на мягкий настил, я сразу провалился в сон.
Сколько я находился в таком состоянии? Я не знаю. День, два, может, неделю или месяц. Разрывающая голову боль, с которой я свыкся, постепенно начала отступать. В один из таких периодов просветления я вскрыл консервную банку, отложенную для Марека и, наконец, нормально поел.
За окнами уже пожелтела вся зелень. Серые тучи окончательно заволокли небо, и в подвал ворвалась осень.
Если раньше выйти наружу мне не позволяло данное Мареку слово, то сейчас появляться на улице было небезопасно из-за повсюду рыщущих солдат и похоронных команд, вывозящих трупы целыми грузовиками. Справлялись они со своими обязанностями из рук вон плохо, и уже вскорости целые кварталы чадили невыносимым смрадом разложений.
Но мне позарез требовалось на свободу. Вот уже несколько дней нечем было растапливать печь, а ночами становилось невыносимо холодно до такой степени, что меня колотил озноб. И как воздух нужна была вода.
Через разбитые окна дождевые потоки стекали по стене, образовав в подвале грязную лужу. Эта лужа спасала меня от жажды в моменты бессилия, однако сейчас один только вид этого месива вызывал рвотные позывы. Одежда воняла от засохших нечистот, а клопы набегали целым роем, стоило мне коснуться постели.