Карательные отряды ушли далеко вперед, оставив мой подвал в глубоком тылу. На улицах было относительно безлюдно, но, если на глаза патрулю попадался случайный прохожий, огонь открывался сразу и без предупреждения.
В ближайшую дождливую ночь мне не составило никакого труда вынести ведро на улицу и поставить под водосток.
Чтобы вывезти за пределы города бесчисленное количество мертвых, грузовиков, конечно же, не хватало, и командованием было принято решение прямо на улице наваливать кучи из тел, которые, полив бензином, сжигали на месте. Следовательно, собрав сырые ветки во дворе, я так же без опаски мог развести огонь в печи и вскипятить воду.
И пока я наводил порядок в своем подземном мирке, а жестокие нацисты очищали улицы Варшавы от крови, старый дворник в резиновых сапогах и плаще сметал пожелтевшую палую листву с мокрой брусчатки перед парадной дверью огромного замка на вершине скалистого утеса где-то в баварских Альпах. Холодный ветер и легкая морось хлестали старика со всех сторон, но крепкие руки твердой хваткой сжимали метлу, тщетно пытавшуюся собрать в кучу разлетавшиеся листья.
Наблюдавший за дворником из окна своего кабинета, расположенного на втором этаже, человек невольно поежился, отчего строгий бежевый китель на его повисших плечах заходил ходуном. Он устало вздохнул, глядя, как снаружи по стеклу медленно стекают крупные капли. От бессонных и нервных ночей морщины вокруг глаз и без того уже немолодого мужчины сделались глубокими и старили еще больше. Левая рука, с которой он уже не мог совладать, врезалась двумя пальцами в лацкан кителя. Остальные, зажав пуговицу, скрючились, больно впиваясь ногтями в ладонь. Когда он злился, то имел обыкновение сжимать губы до белизны, отчего усы щеточкой топорщились и елозили в разные стороны.
Сгорбленная фигура на подрагивающих ногах отвернулась от окна и, медленно шаркая дорогими, натертыми до блеска туфлями, направилась к троноподобному креслу с широкой, обитой велюром спинкой и изящными подлокотниками. Кресло помещалось во главе огромного стола, изготовленного из редких пород дерева.
Расстеленная на столе карта была изрисована красными и синими стрелками. Они упирались и разрезали округлые длинные линии такого же цвета, устремляясь на изображенные жирными точками города, сталкивались и, рассыпавшись на несколько мелких стрел, огибали друг друга.
Встав сзади трона под величественным портретом самого себя, человек вцепился руками в спинку. Мелкие хищные глаза бегали по карте, будто ища решение известной только ему головоломки.
Хоть кроме него в кабинете были еще люди разной степени пестроты, в мундирах и гражданском, в сером и черном, обвешанные крестами и с пустой грудью без знаков отличия, с широкими красными лампасами и в сапогах или в обычных широких отутюженных брюках, надменные и заискивающе смотрящие в покорном раболепии, он все равно ощущал себя одиноким, оставленным, преданным и брошенным на задворках истории.
Но, как и все диктаторы до, так и те, что будут после, он жил в своем вымышленном мире, принимая его за реальность. А если мир принадлежит ему, то и правила, в нем установленные, никто менять не вправе. Разумеется, кроме создателя. И в этой затуманенной властью голове есть только один способ борьбы с несогласными. Страх и боль. Но как быть с теми, кто поборол страх и на боль готов ответить болью? В вымышленном мире таким просто нет места, следовательно, их нужно уничтожить.
Губы побелели еще сильнее, когда взгляд человека за троном уперся в надпись «Warschau»40 на карте. К точке на этом участке карты тянулись почти все стрелки: и красные, и синие. Но сама точка оставалась черной, будто еще не определилась, в какой цвет окраситься. Внутри города шли бои, умирали люди, а человек всего лишь размышлял, как не позволить красным стрелкам обагрить маленькую точку в свой цвет.
И он придумал.
Чтобы страх вновь поселился в сердцах сателлитов, бедному Иерусалиму предстояло стать мучеником. В назидание всем и каждому уроком. Человек решил стереть эту точку с карты. Ведь это всего лишь точка. Что станется, если она просто исчезнет? Ведь на огромной карте таких же еще очень много.
И каждый раз, стоит мне прознать о необъяснимой бесчеловечной жестокости где-нибудь в мире, начать пытаться объяснить себе причины произошедшего с точки зрения Всевышнего, я решительно убеждаюсь, что Бог размышляет так же.
Я уже рассказывал про бомбардировки и про то, как укрывался от них, но почти ничего про страх и чувства, которые охватывали меня в этот момент. Думаю, сейчас самое время. К тому же, откуда вам знать, что испытывает простой смертный в пробирающей до самых костей какофонии войны?
Вы спросите, почему сейчас я решил погрузить вас в эти переживания, если и до той роковой осени в сорок четвертом Варшава множество раз подвергалась бомбардировкам? Ответ до безобразия прост. Все то, что было до варшавского восстания, значительно меркнет перед тем, что обрушилось на несчастный город той осенью. И будет совершенно уместным поведать вам все пережитое мной именно сейчас.
XIII