Мне приходилось снова подстраиваться под жестокие реалии. И не только мне.
Повседневный быт простого горожанина за последние годы претерпел множество изменений.
Перед началом вторжения правительство призывало поляков экономить воду и жертвовать больше теплых вещей для нужд армии, в надежде, что польские солдаты продержатся подольше, а значит им придется вести бои в условиях зимней стужи. Но капитуляция случилась рано, еще до первых заморозков. И уже новое правительство настоятельно, под угрозой расстрела, помимо запрета на покупки в еврейских лавках, рекомендовало экономить электричество и бензин. В крайнем случае разрешалось пользоваться керосиновыми лампами или, на худой конец, свечами. С наступлением Красной армии вовсе запретили освещать помещение в темное время суток и даже выходить на улицу. Нарушение предписаний приравнивалось к государственной измене.
С началом восстания все эти запреты еще действовали, но за исполнением их, разумеется, никто не следил. Казалось, еще немного, и Варшава вернется к своей прошлой жизни. Той, что была до войны и даже до тех времен, когда о войне не могли даже помыслить. Но эта феерия длилась недолго. Когда с бунтовщиками начала расправляться регулярная армия, все запреты вновь вернулись разом. И к ним добавился еще один – жить.
Но я все еще продолжал его нарушать.
Разрушение города проходило с присущей немцам пунктуальностью. С наступлением сумерек в небе появлялась эскадра, беспорядочно осыпающая крыши домов зажигательными зарядами. Уже ночью, ориентируясь на пожары, каждые пятнадцать минут производила залп расположенная на подступах артиллерия, выполняющая скорее роль устрашения, так как в городе едва ли нашлось хоть одно здание, в которое бы еще не угодил снаряд. И ночные обстрелы наносили теперь этим руинам незначительные повреждения, поднимая лишь пыль и разбрасывая каменную крошку в разные стороны. Но взрывы не давали спать, держа жителей в постоянном страхе.
С рассветом появлялись пикирующие юнкерсы41 и провозглашали оглушительным ревом начало нового дня. Следующая волна накатывалась лишь к полудню и утюжила город с часовым перерывом до заката, пока в ночном небе не заблещут искры зажигательных бомб.
Я быстро привык к пушечным хлопкам, и зарывшись глубже под одеяла, проваливался в сон. Будили меня ревущие бомбы, от взрывов которых с настила на пол слетали все пожитки и я в том числе. Дальше следовала быстрая уборка, сооружение нового убежища и утоление жажды дождевой водой, если ведро не опрокинулось, но чаще мне приходилось выжимать тряпку, на которой это ведро стояло, и радоваться паре глотков с привкусом земли. Из еды почти ничего не осталось. Только твердый, как камень, сухарь из половины хлеба. Когда я его грыз, снимая слой за слоем, еще больше хотелось пить, но насыщение так и не приходило. Он лишь пробуждал аппетит еще сильнее.
Весь оставшийся день я трясся под тряпьем. От взрывов, от страха, холода и слёз, пока не проваливался в тревожный сон, в котором тоже падали бомбы, сотрясалась земля и я был совсем один. И плакал.
Проснувшись глубокой ночью, я торопился вынести ведро на улицу, если лил дождь, и набрать немного веток, упавших с дерева от взрывной волны, чтоб ненадолго растопить печь и погреться.
Вскоре закончился и сухарь. Когда он стал меньше, я затолкал его целиком в рот и сосал, пока этот горький камень не растворился там полностью. Но про беднягу Филиппа я помнил всегда. У меня находилось немного хлебного мякиша и для него. Коричневые комки я складывал под настил, и уже к утру они загадочным образом исчезали. Я не забывал про крысу никогда и старался не обделять его, даже если самому приходилось голодать. И он отплатил мне за эту доброту сполна.
Какой же это был месяц? Вероятно, поздняя осень или начало зимы. Помню лишь промозглый холод, застывшие от мороза глыбы грязи во дворе и замерзшую воду в ведре. Радовало, что ее больше не приходилось собирать с пола. Осколки льда утоляли жажду и служили едой на протяжении нескольких дней. Изнывая от голода, я бродил по подвалу, завернутый в плед, мучаясь резями в желудке и стуча зубами. Как мне удалось не подхватить даже насморк? Случайное везение. Ведь обычная, легко переносимая организмом в наше время простуда означала тогда верную смерть. Я старался поддерживать тепло в убежище, но сырые дрова в печи медленно тлели, издавая шипение, и мгновенно превратившись в золу, источали слабый красный блеск в сером пепле. Да и обогреть дырявое помещение простым хворостом было пустой затеей. Для этого в пору бы пришелся каменный уголь, но достать его, увы, было негде.