Когда судьба Варшавы была решена, там, в высоких баварских Альпах, по бумажной карте в сторону точки с названием города поползли синие стрелки. Их приближение уже ощущалось в тот же день с наступлением сумерек, поглотивших солнце. Где-то вдалеке, начиная с раскатов и вспышек, зарождалась буря. И по мере приближения ее, все внутри меня сжималось и дрожало вместе с землей, как от поступи великана, неотвратимо надвигавшегося на хрупкий город.
Несмолкаемый гул неба прокатился вдоль опустевших улиц, а отскочившие от низких туч всполохи взрывов разнеслись раскатами, от которых заплясали дома. Сначала чуть заметно, обозначившись легким дребезжанием стекол в оконных рамах, но с каждым взрывом тряска становилась все ощутимее. И грохот. Необъятный грохот, от которого холодела кровь и, поддавшись животным инстинктам, хотелось бесконечно долго бежать прочь. Бежать, не зная усталости, без оглядки. Но ноги уже не слушались. Земля под ними тряслась все яростнее, подкидывая тело вверх, и больно била, когда я падал ниц, пытаясь ухватиться руками за пляшущий волнами пол. А когда неистовый шквал становился невыносимым, я зажимал уши руками и начинал орать что есть сил, не переставая при этом летать из угла в угол в кромешной пыли скачущего подвала.
Я слышал, как совсем близко разлетаются в клочья дома, вспарывающие обломками окружающие строения. Раскаленный воздух добирался до легких, обжигая внутренности. И тогда, не в силах вдохнуть, мне оставалось хрипеть, выдавливая из себя остатки ужаса.
Когда сознание было готово покинуть меня, грохот и тряска постепенно успокаивались, уплывая на восток. Но дом, как побитый исполин, еще продолжал трещать горящими деревянными балками перекрытий и тяжело стонал, с трудом удерживаясь на месте, чтобы не рухнуть от полученных ран. Под изувеченным гигантом, в самом его сердце, такой же побитый, лежал я. Весь в синяках и ссадинах, трясущийся, с тонкими струйками крови из ушей. С размазанными по лицу слезами и пылью. У меня едва хватало сил собрать с пола остатки расплескавшейся воды, смочить рот грязью и доползти до топчана, прежде чем небеса вновь начинали гудеть пропеллерами.
Сирена воздушной тревоги при налетах больше не выла, потому что ее просто некому было включать, а бомбардировки были настолько частыми, что она бы не затихала ни на секунду. Но вой над городом звучал и без сирены. Юнкерс JU–87. Пикируя на цель, он издавал душераздирающий рев, а единственная огромная бомба под днищем самолета могла уничтожить целое здание. И не так страшил меня гул моторов в небе, как протяжный вой завидевшего цель бомбардировщика. От этого крика валькирии я падал на пол, обхватив голову, и ждал, когда всколыхнется земля и следом ударит в голову громогласной плетью, вспарывающей воздух, чудовищной силы взрыв.
Между этими сиренами в небе клином по несколько штук медленно плыли другие самолеты. Крупнее и с длинными широкими крыльями. Из их чрева тоже сыпались различные бомбы, и уже в воздухе, как рой пчел, они устремлялись к земле, чтобы подобно ластику, оставляющему грязные разводы, миллиметр за миллиметром стирая точку на поверхности карты, окутать горящими тучами целые кварталы.
Закончи я сейчас свой рассказ, у вас наверняка сложится неверное суждение, что вся беда на несчастный город обрушилась исключительно с неба. Спешу разочаровать: на земле творилось не меньшее зверство.
На разрушенные улицы после бомбометания спешили не спасательные команды, фельдшеры или мародеры, а карательные отряды.
В горящих руинах оставались люди, заточенные под обломками или торчащие частями из груды камней. Они кричали от боли в переломанных конечностях, от ожогов, покрывающих большую часть тела, и звали на помощь. Но масштабы разрушений были столь велики, что крики разносились по окрестностям несколько дней, пока какой-нибудь одинокий выстрел в моменты тишины не прерывал многодневную агонию.
Да, вы совершенно верно подумали: невинных мирных жителей, пострадавших от бомбардировок, просто добивали. Но добивали только тех, кого можно было добить. Что касается несчастных под завалами, то им суждено было медленно задыхаться, мучиться и страдать, будучи замурованными в бетон. И считалось за великое милосердие, если проходящий мимо солдат, услышавший глухой стон под обломками, расщедрится на гранату и бросит ее в щель, чтобы остановить страдания умирающих. Но таких случаев было немного, и искалеченная Варшава, изрезанная шрамами ковровых бомбардировок, стонала голосами сотен медленно умирающих людей еще много-много дней.
Но меня не заботили их страдания.
XIV
Я не видел Филиппа с момента первых налетов, хоть и знал, что крыса забилась от страха глубже и ниже, чем я. Периодами из-под пола доносился его жалобный писк, вселяющий надежду на скорую встречу с молчаливым и вечно голодным другом. Однако он не торопился показаться на глаза, заставляя меня излишний раз беспокоиться и впадать от одиночества в беспросветное уныние. Впрочем, времени на тоску в эти дни и даже недели совсем не оставалось.