Утром, после налета, я как всегда выбрался из подвала за очередной охапкой дров. Тело колотилось от взрывов. Земля под ногами дрожала так часто, что я привык передвигаться на полусогнутых. Подобрав пару веток покрупнее, я уже плелся обратно, как вдруг неподалеку раздался пронзительный писк Филиппа. Сердце замерло, и бросив дрова, я поспешил на зов. Я нашел его в кустарнике, что опоясывал ствол дерева. Филипп трепыхался в кривых ветках и изо всех сил тянул зубами за лапу мертвого голубя. По болтавшейся шее я понял, что смерть застигла птицу совсем недавно: туша еще не успела застыть на холоде. Просунув руку в куст, я выудил голубя вместе с Филиппом, сомкнувшим зубы мертвой хваткой на четырёхпалой конечности, да так и повисшим на ней. С этой гирляндой мне пришлось спускаться в подвал. Только внутри, издав недовольный писк, грызун ослабил хватку и послушно уселся возле печи, хватая носом тепло и фыркая от дыма. Черными бусинами глаз он наблюдал, как я ощипываю голубя замерзшими пальцами. Мы оба были очень голодны, поэтому я особо не утруждался. К тому же, стоило поторопиться, ведь совсем скоро в небе снова появятся самолеты.
Мне никогда до этого не приходилось разделывать птицу. Я видел однажды, как это делал отец. То была крупная курица. Он взял ее за шею, шмякнул о пень и отсек голову тесаком. Так просто. Однако птица еще долгое время сучила лапами и била крыльями, силясь вскочить и убежать. Признаюсь, этот процесс вызвал у меня отвращение и даже тошноту. К жаркому, на готовку которого мама потратила полдня, я не притронулся, ощущая вину перед несчастным убиенным животным. Больше при мне отец скотину не резал.
Но одно дело – курица из потемок детской памяти, и совсем другое – мертвый голубь у меня на руках. Я выбрал самый тонкий прут из кучи дров. Забросив остальную охапку в печь, я с трудом насадил голубя на палку через клюв, да так и всунул в пламя. Запах горелого мяса заставил Филиппа в нетерпении заелозить на месте, а я глотал слюни, пожирая глазами скрюченную в огне тушку.
Это был самый аппетитный голубь в моей жизни. Он имел вкус горелой кожи, сырой, немного с кровью плоти и разил палеными перьями, а на зубах скрипела зола. И все же вкуснее голубя я не ел.
Но сколь неожиданно, было столь же и неприятно, когда мой верный, заботливый и всегда учтивый друг, не совладав с собой, вдруг кинулся на меня и ухватил за руку. Я даже вскрикнул от удивления. Но Филипп, оскалив острые зубки, продолжал бросаться, норовя вцепиться в горелого голубя. Во время одного из таких натисков, отмахнувшись, я угодил по грызуну. Филипп покатился кубарем по полу, жалобно взвизгнул, а потом, словно обретя новые силы, атаковал меня с пущей яростью.
Я не на шутку испугался и выронил тушу. Этих мгновений хватило неблагодарному грызуну, чтобы схватить огарок и помчаться под дощатый настил, напружено волоча крупный для столь мелкого создания кусок.
Я не готов был сдаваться. Скажу больше, я был решительно настроен отобрать у него еду. Метнувшись за ним, мне удалось схватить Филиппа за хвост и вытащить наружу. Крыса пищала и сопротивлялась, всячески пытаясь укусить меня, но птицу из лап настойчиво не выпускала.
Я схватил подушку, одну из многих, что валялись на досках вперемешку с прочим тряпьем, и накрыл ею Филиппа, чтобы не быть в очередной раз исцарапанным. У меня и в мыслях не было нанести ему вред, но чем дольше он упрямился и бился, извиваясь под подушкой, тем сильнее я давил, чтобы его усмирить. Гнев и ярость переполняли меня. Я рычал, озлобившись на крысу, которую прикормил и которая отплатила мне предательством за непомерную доброту. Я был голоден и потому лишь сильнее сдавливал подушку, пока враждебный писк не сменился на жалобный и вскоре не затих окончательно. Еще несколько мгновений, как помешанный, я наслаждался тишиной и победой.
Когда я поднял подушку, Филипп лежал неподвижно, но все так же крепко сжимал в зубах птицу. Да, я вырвал тушу из его хватки и съел ее, и нисколько не стыжусь этого, потому что тот кусок был единственной едой за несколько дней до, и как позже выяснилось, после.
Корил ли я себя за содеянное? Конечно! Не было ни дня, когда я, проснувшись, не оплакивал потерю друга. Но тогда я отчетливо понимал, что моя жизнь важнее, а сейчас, оглядываясь на прожитые десятилетия, я в этом лишний раз только убеждаюсь.
Я не смог его похоронить. На что у меня хватило сил, так это отнести маленькое тельце в дальний угол и надеяться, что мороз на улице продержится максимально долго. На улицу выбросить друга я не посмел, а вырыть ему могилу в мерзлой земле просто не мог. Я кричал его имя и звал на помощь, когда бомбардировки становились особенно яростными, но больше родной писк Филиппа не разносился в подвале, а взглянуть на темный дальний угол не хватало духу.