Как-то ночью меня разбудил невообразимой мощи взрыв, слышать который мне доселе не доводилось. Это был «Карл»42. Громадная махина все это время ползла к Варшаве со скоростью 6 километров в час, тарахтя мотором и источая густые клубы выхлопа. А когда наконец добралась, пригороды Варшавы уже вовсю полыхали от авиабомб.
Многочисленная обслуга засуетилась вокруг короткого, но необычно широкого дула, опуская на лебедке громадный заряд в самое жерло. Через час приготовлений над мортирой повисла тишина, и в следующее мгновение раздался оглушающий выстрел.
Только представьте несущийся на город двухтонный снаряд, начиненный тротилом. Говорят, что он оставлял воронку глубиной 10 метров и при взрыве взметал землю на несколько сотен вверх. Чудовищная, разрушительная сила. Чудовищная, непостижимая жестокость умов, сотворивших это оружие, и рук, приводящих его в действие. Ядро наводило страх еще на подлете, издавая громкий рокот в небе, а пепел и пыль после ужасающего взрыва несколько часов оседали толстым слоем на добрую половину города.
Но однажды все закончилось.
Резко и неожиданно.
Я так испугался этой зловещей тишины, что начала даже решил, что оглох. Но я слышал все. Все кроме взрывов. Не веря ушам, я медленно вылез из-под тряпья и, завернувшись в плед, побрел наружу. Там снаружи меня встретил пустой изувеченный молчаливый город. Вдохнув ртом ледяной воздух, я осмотрелся. Всюду, докуда мог достать мой взор, не было ни единого целого дома, окна, тротуара, даже ни одного кирпича. Но искалеченный бетонный уродец был покоен, храня безмолвие под нежным слоем снега. Зима по-матерински бережно окутала его своим безусловным величием. Немая звенящая тишина заволокла пустые улицы. Мне казалось, будто я слышу, как невесомые снежинки падают на землю.
Таким я застал непривычный мир. А потом испугался еще сильнее, ведь не мог себе представить мир без людей. В том его привычном для меня состоянии, где каждый человек опасен по-своему. Кто-то больше, кто-то меньше, но совсем безобидных в том, моем мире, не существовало. Поэтому я пришел к единственному и совсем неутешительному выводу, что весь город и все его обитатели уничтожены, а я каким-то неведомым мне чудом остался на этих руинах абсолютно один. Как только эта мысль проникла в мою голову и я не нашел ни единого довода, способного это заключение развеять, тревожная тоска растеклась по всему телу, а сила моей цепкой хватки за жизнь дала слабину. Я сдался.
Открыв рот, я высунул язык, дав волю глубоко затаившемуся или скорее забитому от страха в угол ребенку. В пустом мертвом городе я стоял во дворе, ловя языком медленно падающие снежинки.
А в подвале лежало тело убитого мною друга.
Я не знаю, как мне удалось пережить ту морозную и смертельную зиму.
Я, как и всегда, лежал под горой хлама. Сил, чтобы подняться, уже не было. Тряпье давило со всех сторон, и я отчаянно задыхался. Я не ел несколько дней, но чувство голода меня больше не тревожило. Отчаяние наполнило мое тело, разум и мысли. Я лишь покорно ждал смерти. Получается, я ждал вас? И вы были там, я прав?
Гость кивнул.
– Да, это были ваши шаги. Твердая поступь, неотвратимо приближающаяся к моему укрытию.
– Меня опередили.
– Да, верно, вас опередили. Когда я услышал, как одеяло и тряпье, давящее на меня, разлетаются в стороны и кто-то целенаправленно пробирается ко мне, я пришел в неописуемый ужас. Ведь я был уверен, что все защитники города уничтожены, как и сам город. Теперь нацисты нашли и меня, чтобы убить. Так же безжалостно, как они убили тысячи человек до этого. Я попытался зарыться глубже, но не мог даже пошевелиться. Тогда я вцепился в подушку, зажмурив глаза, искренне рассчитывая быть незамеченным.
Но неизвестная сила продолжала прокладывать путь, словно чувствуя мое присутствие и ощущая страх, который завладел моим телом. И когда первые отблески света начали пробиваться сквозь исчезающие слои одеял, я уже не слышал ничего кроме громкого, буквально оглушающего биения собственного сердца.
Последний плед был сдернут, и я почувствовал морозный холод, бегущий по спине. Все вокруг замерло. А через мгновение я почувствовал, как огромная грубая рука, дрожа, коснулась моих волос. Я затравлено вытаращил глаза.
Надо мной нависал старик. В худом засаленном ватнике и с висящим на груди автоматом. Седая борода клочками топорщилась на впалых щеках. Лоб разрезали глубокие морщины. Из помятой ушанки торчали белесые кудри. Потрескавшиеся на морозе губы дрожали, а полные слез глаза источали тепло и заботу. Эти глаза смотрели на меня. Всматривались, пытаясь разглядеть того маленького мальчишку, который когда-то с удивлением и интересом познавал этот мир. Но с начала войны прошло долгих пять лет, и я уже не был ребенком. Там под тряпьем лежал истощенный, потерявший смысл и любовь к жизни подросток. И вряд ли в нем можно было узнать меня пятилетней давности, даже если изрядно и мучительно силиться. Но глаза старика, который и мне показался совсем незнаком, почему-то виделись родными. Откуда-то издалека близкими и любимыми.
Это были глаза моего отца.