– Сегодня вечером я оставлю тебя, но ненадолго, – отец поспешил унять мое беспокойство. – Вернусь, ты еще будешь спать. Я отлучусь всего на пару часов. Но вернусь не один. Со мной будет фельдшер. Он тебя осмотрит. Я все еще тревожусь о твоем здоровье, и чтобы мне было спокойнее, я бы хотел показать тебя специалисту.
Он ушел глубокой ночью, убедившись, что я сплю. Когда слабые шаги затихли в подъезде, я соскользнул на пол, взяв с собой подушку и одеяло, забился под кровать, завернувшись с головой в ожидании сирены, авианалета, взрывов, да чего угодно, что смертельной опасностью нависало надо мной все эти годы. И страх, растущий во мне, никуда совершенно не делся, а лишь острее ощущался на фоне отступившей опасности. Я не чувствовал себя спокойно. Несмотря на освобожденный Красной армией город, бегство захватчиков и тишину вокруг, мой разум отказывался принимать тот факт, что голод и страдания навсегда оставили эти руины, а следовательно, и меня.
Холодные руки с силой вдавливали живот, причиняя нестерпимую боль. Несколько раз мне даже приходилось вскрикнуть, чтобы доктор ослабил нажим. Лысый мужчина в круглых очках сосредоточенно, глядя в пустоту, исследовал мое худое тело. От него разило спиртом. Белый медицинский халат выглядывал из грязной, перепачканной мазутом и гарью телогрейки. С мокрых кирзовых сапог стекал растаявший снег, образовывая мутную лужу, которую он размазывал грязной подошвой по полу. Взглянув на отца мутными, красными от усталости глазами, фельдшер достал кривую помятую папиросу из кармана и, выдув из нее мелкую махру, вставил в рот. Они отошли в сторону и еще долго о чем-то спорили, беспокойно поглядывая на меня. Врач в чем-то убеждал отца, но тот в клубах едкой махорки нерешительно мотал головой, пока наконец не сдался, а потом обреченно кивнул.
Военный госпиталь располагался в костеле святой Анны у Замковой площади. Просторное здание с колоннами на фасаде во время восстания почти не пострадало. Летчики использовали широкую пирамидальную крышу как ориентир и не сбрасывали на нее бомбы. Однако это не спасло церковь от попаданий артиллерии, в результате чего все нутро ее выгорело дотла, опустошив просторные своды, капеллы и уничтожив фрески. На просторной площади перед зданием растянули колючую проволоку в несколько зигзагообразных коридоров, замостив воронки досками и мешками с песком. У самого входа стоял танк, а по периметру уставились в небо защитные расчеты. Не представляю, каких трудов это стоило, но на колокольном флигеле, на самой верхней площадке, торчал пулемет. Всюду дежурили часовые, сновали туда-сюда санитарные машины и открытые американские джипы с закутанными в вязаную одежду водителями и краснощекими офицерами. В отличие от немцев, постовые не разводили костров, чтобы согреться, предпочитая приплясывать и ежиться на морозе, шмыгая носами.
Внутреннее убранство костела, точнее то, что от него осталось, вынесли на улицу и свалили в кучу, не заботясь о состоянии и ценности вещей. Резные деревянные оконные рамы, столы и лавки лихо кромсал топором здоровенный повар. На нем была белая рубаха, заправленная в галифе, поверх которой еле сходилась ватная телогрейка без рукавов. На ногах были валенки, а макушку покрывала ушанка, вздрагивающая при каждом взмахе. Дерево с многовековой историей он забрасывал в маленькую топку полевой кухни. Из трубы двухколесного прицепа валил сизый дым и пахло гречкой.
Просторные своды внутри залов было сложно отапливать, но костел был одним из немногих оставшихся в целости зданий, способных вместить такое количество народа. В главном помещении в несколько рядов были расставлены койки. На них лежали забинтованные, искалеченные, в бреду и беспамятстве раненые. Из самой отдаленной кельи, в которой оборудовали операционную, под немыми ликами покрытых сажей апостолов, взирающих с потолка, разносились вопли страждущих, чьи муки не в силах были заглушить ни анестезия, ни водка, поглощаемая несчастными в неимоверных количествах. Однако в главной зале царили веселее и дурачество.
Освободители ступили на вражескую землю, изгнав захватчиков со своей. Теперь пришел их черед разрушать, убивать и мстить, мстить, мстить за все годы страданий. И с каким энтузиазмом они смаковали приближение к Берлину, с какой радостью делились друг с другом планами гадостей и всяческого непотребства, что обрушатся на отступающих и взятых в плен «фрицев».
Вдоль постельных рядов на колясках разъезжали подвыпившие ампутанты, подбадривающие выздоравливающих и сокрушающиеся о списании в тыл. Как только армия пересекла границу, командование увеличило максимальный вес посылок с трофеями, отправляемых солдатами на родину, тем самым побуждая последних к разграблению и даже вандализму. Но Варшава была уничтожена, и многочисленные калеки, вползая с пустыми вещмешками в вагоны, огорчались еще больше, провожая недовольным взглядом победоносно шествующую на запад армию.