Прежде чем положить в общую палату, меня долго отмывали, остригли наголо и натерли какой-то вонючей мазью. От нее нарывы, укусы и раны на теле начали зудеть еще сильнее. Потом меня отнесли в столовую и силой накормили постным бульоном. Аппетита совсем не было. Только к вечеру мне выделили койку, на которой я смог отдохнуть. Она стояла в самом углу у стены, под аркой. Рядом лежал забинтованный с головы до ног танкист. Бинты были пропитаны кровью из-за покрывающих все дело ожогов. Каждый час он приходил в себя и издавал тяжелый, полный боли и страдания стон. Тут же подбегала медсестра и колола морфий. Он снова проваливался в сон и лишь изредка вздрагивал. Ночью танкист умер, и когда я проснулся, медсестра заканчивала менять постельное белье. Признаться, мне тогда стало не по себе. Я задавался вопросом, сколько проживет мой следующий сосед, но на эту койку больше никого не клали, и я просто валялся, умирая от скуки, разглядывая изящный богатый потолок и людей, что возились неподалеку.
Больничные будни у всех пациентов проходят уныло. Соблюдая постельный режим, очень сложно найти увлекательное развлечение, поэтому особый интерес у постояльцев вызывали молоденькие медсестры и новенькие, попавшие сюда прямиком с передовой. Еще не отошедшего от операции беднягу обступали со всех сторон и заваливали вопросами о ситуации на фронте, расспрашивали в подробностях, откуда он, кого знает, с кем соседствовал и даже что ел на обед. Однако вопросов о характере ранения почти никто не задавал. Пронзенным штыком плечом, простреленной грудью и даже прилетевшей в ягодицы шрапнелью уже было никого не удивить. Каждый здесь мог рассказать удивительную историю о своем чудесном спасении из кошмара сражения. Других тут не было. Другие, менее удачливые, давно лежали в земле. А счастливчики – здесь, в больничных тапочках, в пижамах и с невероятной историей о, конечно же, героическом ранении, полученном в неравной схватке с превосходящим не только по численности, но и по силе врагом. Все эти герои благодаря армейской сноровке и хитрости выходили победителями из того боя. Лишь после обнаруживали на себе кровь, порез, пробитый живот или продырявленное седалище. И никто не смел уличить или обвинить рассказчика во лжи. Они все были героями. Даже трусы.
У меня не вызывали интерес рассказы солдат. Это был их мир, к которому я никакого отношения не имел. Они же, в свою очередь, интереса ко мне также не проявляли. Что им мог поведать иссохший, неспособный передвигаться без посторонней помощи бледный мальчишка? Я и правда не мог ходить. Тот бульон, больше походивший на воду, который мне приносили, едва придавал сил. Стоило мне встать и шагнуть пару раз, как тут же возникала одышка и я валился с ног опять.
Отец навещал меня каждый день. Обычно ближе к обеду он появлялся в костеле со свертком еды и шоколадом, к которому я почему-то стал равнодушен. Врачи почти сразу запретили ему носить съестное, ссылаясь на строгую диету не только у меня, но и у всех остальных пациентов. Он начал отдавать лакомства средних лет медсестре, что три раза в день кормила меня бульоном с ложки. От просьбы высокого красивого польского офицера, каким все еще оставался отец, забота женщины удвоилась, впрочем, как и румянец на ее немолодых щеках.
По вечерам она вывозила меня во внутренний двор на коляске, бережно завернув в несколько теплых одеял, и подолгу рассказывала историю своей нелегкой жизни. Вокруг ее потухших глаз скопились мелкие нити морщинок, но лицо сохранило красоту и нежность. Из-под платка вились пышные кудри, за которые она неоднократно получала взбучку от старшего врача смены. Но обрезать многолетнюю копну она так и не решилась, то и дело скользя длинными пальцами в область шеи и заталкивая непослушные волосы в складки ткани чепчика. Ей приходилось совершать это короткое движение так часто, что оно вошло в привычку, став неотъемлемой частью повседневности даже вне госпиталя. Иногда она расспрашивала об отце, с волнением комкая юбку и стыдливо опуская глаза.
Пройдут сутки, и эти глаза, полные слез, боли и негодования, будут смотреть, как из грузовиков достают несуразные тюки и по одному заносят в отдельный корпус во внутреннем дворе храма.
Теми тюками были люди.
Защищая Варшаву от возможного окружения, советские войска расползлись, подобно лучам солнца, в разные стороны, занимая окрестные города, подавляя сопротивление или вовсе не встречая такового. Один из таких городков встретил их абсолютным запустением. Отсюда, опасаясь расправы, бежали не только полицейские и армейские части, но и местные жители. Все без исключения. А вскоре, когда вернулся дозорный отряд, стала понятная и причина. Уже было занявшие пустые дома, солдаты сняли сапоги и в предвкушении долгожданного отдыха растянулись на мягких кроватях, но услышав о новости, принесенной разведчиками, спешно запрыгнули в машины и умчались в лес.