Спустя долгое время в пути по малозаметной дороге внимание колонны еще издали привлекли многочисленные трубы. Дым из них не валил, но почерневшие от гари своды сигнализировали, что совсем недавно копоть густо покрывала небо. Ломая молодые деревья, танки ворвались на вырубленную площадку, вдоль которой тянулся до самого горизонта забор с опоясывающей верхушку колючей проволокой. Оттуда на танкистов взирал равнодушными глазами ужас, пропитанный смрадом и чадящий смирением.
Даже ветераны, прошедшие морозный Сталинград и кровавую мясорубку Курска, где горящие реки и расплавленный металл не смогли сломить их дух, попятились и не смогли удержать в себе рвотные позывы.
Там, за забором, стояли толпы живых мертвецов. Бесчисленное множество обтянутых кожей скелетов с безумными глазами. Грязная изорванная полосатая роба свисала клочьями, обнажая иссохшие тела серого цвета. Несмотря на холод, они, словно не чувствуя, стояли босыми ногами в снегу и даже не дрожали. Единственное, что отличало их от мертвецов – вздымающиеся в частом коротком дыхании дутые от голода животы, выступающие над торчащими ребрами. Тонкие руки болтались, как плети. Кожа на лицах плотно обтягивала череп, повторяя контуры глазниц, скул и челюсти, оголяя редкие зубы. А за их спинами возвышались горы мертвой плоти с торчащими в разные стороны конечностями, спрессованные под собственной тяжестью в безликую, с трудом разбираемую в деталях массу.
Освободители и узники так и стояли друг напротив друга, разделенные забором, пока один из танкистов не нажал в порыве отчаяния педаль газа. Стальная машина взревела и подмяла под себя ограждение. По металлической обшивке танка застучали подошвы сапог, и бойцы вошли на территорию, где их встречали не радостные лица, песни в честь освободителей и крепкие объятия со слезами на глазах. Их встречала тишина в окружении расступившихся, сломленных, замученных призраков оставленного Освенцима.
Долгое время никто не знал, что с ними делать. Лагерь закрыли на замок, оставив заключенных внутри. Потом, в течение нескольких дней сюда приезжали делегации врачей, генералов и прессы. Все это время узники продолжали жить в своих бараках и продолжали умирать. Пока наконец в верхах не приняли сложное решение: распределить бедняг по госпиталям, но выделить при этом отдельные корпуса. Медицинскому персоналу, привлеченному к реабилитации, надлежало держать язык за зубами, а часовым, приставленным охранять помещения с пациентами, «проявить максимальную бдительность по недопущению посторонних из числа проходившего лечение личного состава Красной армии на вверенный им объект».
Но к чему все эти меры?
Чтобы избежать банальной резни. Чтобы на смену одному геноциду не пришел новый.
На некоторых участках фронта так и произошло, ведь утаить столь значительное зверство от посторонних глаз было уже невозможно.
После того как лагерь покинул последний грузовик с заключенными, на территорию загнали пленных солдат вермахта. Жестоко загнали. Прикладами и штыками, избивая до полусмерти и расстреливая за любую нерасторопность. Осуждал ли кто-то судей? Пресекали ли командиры излишнюю жестокость своих подчиненных? Разумеется, нет. Оправдываю ли я это возмездие? Вне всяких сомнений.
В окопах же было принято негласное решение относительно войск СС, в ведении которых находились концлагеря по всей Европе. Участников этих подразделений в плен не брать, к суду не привлекать и расстреливать, даже если раненый с двумя молниями на воротнике, подняв руки вверх, молил о милосердии.
В плен их не брали, но жалели и пули. Кололи штыками, но чаще обливали бензином и сжигали живьем. Даже сейчас, рассказывая об этом, я не испытываю жалости к тем несчастным. Пришел их черед собирать камни. Тяжелые, неподъемные глыбы, что разбросали они по всему миру.
В госпитале меня снова стал одолевать голод – верный признак того, что я шел на поправку. Кормящая медсестра навещала нечасто. Ее приписали к больным из концлагеря. Она изредка приходила ко мне справиться о самочувствии, но усталый вид и заплаканные глаза говорили, что новая должность дается ей крайне тяжело и непомерно.
Лишь однажды она дала волю чувствам и поделилась накопившимися переживаниями.
За месяц с небольшим, что она выхаживала поступивших в госпиталь истощенных узников, из нескольких сотен в живых осталась едва ли треть. Большинство умирало от голода, будучи уже не в силах принимать пищу, которую организм отторгал сразу же. Были и те, кто умирал от шока, стоило им оказаться под душем. И это не считая гангрены, чахотки, тифа и множества других недугов. Неспособные передвигаться самостоятельно, страдальцы требовали бережного ухода даже в лежачем состоянии – из-за чрезмерной хрупкости костей, а любой перелом неизбежно приводил к заражению крови и неминуемой смерти.