Но при всей разнообразности у пациентов ран физических, стали возникать раны душевные – уже у лечащего персонала. Многие, насмотревшись ужасов нацистского режима, озлоблялись вконец и требовали отправить их на фронт. Некоторым не удавалось совладать с собой, и они впитывали многолетнюю боль и мучения, отчего волосы покрывались сединой, а тело на нервной почве приходило в негодность, отказывая конечностям в движении и наделяя лицевые мышцы тиком. Случались даже случаи помешательства. Когда уставший санитар выходил из корпуса, падал на колени и истерично гоготал, пока подоспевший врач не колол полоумному успокоительное. Бывали и инфаркты. В одном только нашем госпитале они случались трижды. И не у престарелых докторов, а у молодых и сильных медработников, ранее на сердечные боли не жаловавшихся.
А сколько таких вот госпиталей было в освобожденной Польше? И все они были заполнены несчастными жертвами холокоста, что все еще, несмотря на оставшиеся позади мучения, продолжали умирать.
Но смерть не правит балом долго, верно?
Пока в стенах божьего храма умирали люди, все вокруг наполнялось жизнью. Как и много веков назад, бежавшие в ужасе от огня и расправы жители Иерусалима на этот раз возвращались в Варшаву.
Засучив рукава, они латали свои разрушенные дома. Сперва из того, что было под рукой, наскоро заколачивали щели, заделывали трещины и пытались вернуть уют. Вскоре в оконном проеме появлялась пахнущая свежим деревом рама. В ней мелкие гвоздики держали стекло. В пробитые стены возвращалась свежая кирпичная кладка, а на крыше лежала пестрыми заплатками новая черепица, вбирающая дым от еще не закопченных труб.
С наступлением весны разрушенные дворы и запустевшие парки начали покрываться зеленью. Талый снег ручьями стекал в глубокие воронки, оголяя смердящие трупы. Пленные нацисты, кое-как закутанные в остатки формы, в худых ботинках, перемотанных поверх тряпьем, в огромном количестве копошились на руинах, голыми руками разгребая камни и вырывая из мерзлой земли окоченевшие останки. Часовые, приставленные к ним, лениво матерились на смеси русского с немецким и часто курили завернутую в газету махорку, чтобы хоть немного перебить чадящее зловоние.
Все чаще в госпиталь поступали новые раненые и новые ободряющие новости. Если зимой о победе говорили нечасто и осторожно, то теперь о ней трубили на всех углах. В костеле установили радио. Из шипящего динамика звучала задорная музыка, и голос диктора под ликование больных монотонно и чеканно объявлял о взятии очередного населенного пункта. Хорошие новости ждали и меня. Я наконец стал набирать вес, и врачи согласились отпустить меня домой на поруки отцу. Храбрый польский офицер с увешанной орденами грудью не смог сдержать слез и опять на радостях крепко сдавил мои кости. Стоило полагать, что в старую нашу квартиру мы не вернемся. За время моего лечения отец бы там свихнулся от нахлынувших воспоминаний и тоски.
Советы предпочитали не застаиваться на одном месте и не ждать из тыла свежие войска для перегруппировки, а бросали в бой истощенные армии, чтобы развить наступление и не дать противнику прийти в себя. А на освобожденных от нацизма территориях оставляли сколоченное на скорую руку ополчение, состоявшее, в основном, из местных жителей и комиссованных увечных. Когда поступил приказ двигаться на запад, уставшие солдаты, грубо бранясь по матери, крестили грудь тремя пальцами, поминая Бога, в которого вот уже много лет им запрещали верить, и с тяжелым сердцем плелись дальше.
Однако недовольство солдат было наименьшей проблемой для командования. Такое случалось и раньше, ведь участь бойца на войне – это роптать и умирать. Остро стоял вопрос: кого же оставить вместо себя на руинах разрушенного города защищать тылы на случай диверсий и отлавливать коллаборационистов, радушно встретивших фашизм, а теперь так же неподдельно симпатизирующих красному флагу? И все это на фоне глобальной стройки и огромного наплыва возвращающихся на пепелище беженцев.
В советской армии было много поляков. Гражданские, спасавшиеся от оккупантов в начале войны, офицеры, перешедшие на сторону Советов и не расстрелянные за шпионаж, партизаны, наводнившие леса и чинящие диверсии на тыловых коммуникациях, а также заключенные концлагерей, бежавшие из заточения. Все они под знаменем войска польского и в составе Красной армии возвращались домой. И все как один приняли решение остаться в Польше. Им не нужна была шкура зверя и его голова как трофей на стене. И уж тем более никто из них не горел желанием оставлять свой автограф на стенах Рейхстага. Для них война закончилась. Они вернулись домой. Уставшими, искалеченными, но живыми и жаждущими мира.
Уходящая армия на скорую руку создала местную комендатуру, реквизировала одну из воинских частей с казармами для расположения ее служащих и членов их семей. А для особенного служебного рвения приставила пару русских офицеров Смерш43, которым комендантские не подчинялись, но обязаны были докладывать, объяснять и отчитываться обо всех своих передвижениях и действиях.