Отца назначили начальником оперативного отдела, как мне позже станет известно, из-за его опыта пребывания в лагерях. Оказалось, что за его спиной их целых три, и один из них – советский. Но в эти подробности он меня никогда не посвящал, и тяжести, что испытал по пути ко мне, унес с собой в могилу. Может, он поведал вам свою историю жизни и вы со мной поделитесь?
Гость, не моргая, махнул головой.
– Ну что ж, тогда пусть это останется тайной. В любом случае, его опыт был в Польше очень ценен хотя бы потому, что он знал в лицо всех насильников и убийц в форме СС, надзирающих в двух крупнейших лагерях страны: Майданек и Треблинка. И так как многие из этих душегубов не успели покинуть Польшу в силу слепой преданности приказу «убить как можно больше перед отступлением», переодевшись в гражданское, они все еще могли бродить по окрестностям, выдавая себя за беженцев, а то и вовсе бесстрашно соседствовать на этаже в полуразрушенном доме с ничего не подозревающими людьми, выжидая момента, когда истерия войны поутихнет и выдастся случай беспрепятственно вернуться в свое логово.
Их отлавливали. Задерживали при проверке документов, найдя в бумагах ошибки и нестыковки, или по чистой одежде, начищенной обуви, армейской выправке, от которой после многолетней муштры не так просто избавиться, по внешней нервозности и, конечно же, по доносам, поступающим в комендатуру неисчислимым количеством.
К слову о доносах. Писали все. С ошибками и высокопарно. На смятых уголках газет и обороте листовок, на желтой бумаге и белесой, с гербовым тиснением. Те, кто писать не умел, просили за себя другого, а уже тот другой, на отдельном бланке доносил на первого. Сосед клеветал на соседа. В условиях дефицита жилья таким образом люди старались улучшить свою жизнь. При смене власти, а власть уже сменилась трижды, во владении нескольких семей по бумагам оказывалась одна и та же жилплощадь, и кому она достанется, решал комендант. Разумеется, ущемленные в результате этого решения несли новые доносы, грозили расстрелами и Сталиным. А что начиналось, когда, не желая разбираться, комендатура разрешала в одну квартиру заселиться всем? Разборки между соседями – самый распространенный вид доносительства, но не единственный. Бедные жаловались на богатых, богатые – на полицейских, поляки – на немцев и наоборот. В общем, Варшава постепенно возвращалась к своей обыденной жизни. Склочной, суетной и по-своему привычной.
Отец приходил домой поздно, уставшим и всегда с ворохом разного формата кляуз. Он ответственно разбирал эту кучу часами, раздраженно подкидывая в печь большую часть замаранной человеческими грехами бумаги. Потом долго отмывался, стирая с рук грязь чернильную и грязь прочтенную.
Мы жили в двух небольших комнатах с высоким потолком на третьем этаже казармы. Первые два этажа заняли солдаты и, чтобы выйти на улицу или зайти обратно, приходилось становится невольным свидетелем армейского быта с резким тошнотворным запахом портянок и гуталина. А еще громкого ора, сильного храпа и бесконечного хохота. Но за время войны я понял, что какими бы невыносимыми ни были условия существования, человек может привыкнуть ко всему. Уже через неделю я просыпался в бодром духе по команде «подъем», доносящейся через толстые стены.
На нашем этаже жило еще несколько офицеров, приветливых и дружелюбных. С отцом они прошли всю войну, и уровень доверия между ними был максимальный. Все они жили в отдельных комнатах, отделенных друг от друга тонкими фанерными листами, не достающими до потолка. Естественно, ни о какой звукоизоляции речи идти не могло. Богатырский храп по ночам разлетался на весь этаж. Удобства были общего пользования. Это касалось как туалета, так и умывальника. Я был единственным ребенком, обитающим в казарме, поэтому все внимание и приветливость угрюмых мужиков доставались мне. Проходя мимо, они могли подмигнуть, улыбнуться, спросить о делах, кто-то трепал по макушке, выуживая из кармана сухарь или печенье. Я с благодарностью принимал эти подарки, ведь у многих тоже были дети. А у большинства – когда-то.
Дефицита в еде не было. Все питались в столовой однообразным армейским рационом. Раз в неделю отец приносил офицерский продуктовый паек, в который входили, помимо консервов, сахар и повидло. Когда я все это с неутолимой жадностью поглощал, он смотрел на меня, улыбаясь. Но всякий раз в какой-то момент его улыбка моментально сползала с лица, и он отводил полные боли глаза в сторону. Своей скудной заботой он старался показать мне свою любовь, но мы оба понимали, что маму это заменить не может.