Я редко его видел. Он отдавал всего себя работе, самоотверженно и до конца. И вовсе не из-за любви и преданности Советскому союзу, а скорее из ненависти к нацизму. Порой мне казалось, будь он на службе у самого дьявола, все равно бы усердно выполнял поручения, если целью его были убийцы благостного, мирного и безоблачного прошлого. Приходя по ночам, он не валился устало на кровать, а заботливо и осторожно вынимал из-под матраса запрятанные мной по привычке куски недоеденного хлеба, кутал меня в одеяло и долго успокаивал мои слезы, крики и бьющееся в кошмарах тело. И только после он мог позволить себе провалиться в сон на пару часов, чтобы уйти на службу до моего пробуждения. Иногда он вынимал меня из-под кровати, куда я в сонливом состоянии, не осознавая происходящего, прятался от нахлынувших в видениях ужасов. Эти кошмары будут меня преследовать еще долгие годы, а порой они всплывают и по сей день, изредка, но всегда соседствуя с сонным параличом и оставляя после себя самые неизгладимые переживания на долгое время, несмотря на то, что война со своими взрывами, сиренами, стрельбой и бомбами осталась давно позади.
И если все перечисленное до сих пор тревожит меня даже в столь почтенном возрасте, то звуки ковровой бомбардировки я слышал в последний раз в мае сорок пятого в Варшаве. К счастью, то были всего лишь звуки.
Я проснулся глубокой ночью от до боли знакомого грохота, приводящего в ужас еще издали, когда слышен глухой беспорядочный перестук. Как дождь, отбивающий дробь по крыше. Сначала редко шлепает без какого-либо ритма, но со временем треск усиливается и уже через мгновение грохочет повсюду, сливаясь в бесконечный шум. Рассыпающееся эхо и дребезжащие окна придают атмосфере еще большую выразительность, превращая канонаду в сумасшедшую симфонию в исполнении оркестра без дирижера.
Я было собрался ринуться под кровать, но в последний момент увидел отца. Он стоял у окна босой, в одном исподнем с накинутым поверх кителем, брякающим пронизанными в ряд на груди медалями, и беспорядочный свет, влетающий в комнату с разной степенью яркости и частоты, освещал его задумчивое, но такое умиротворенное лицо. Мне даже показалось в этой череде всполохов, что он слегка улыбается. Он посмотрел на охваченного паникой меня и подмигнул. По-доброму и громко, с шумом выдохнул полной грудью. Потом снова уставился в окно и грустно так добавил:
– Победа.
* * *
– Довольно, – профессор устало размяк в кресле. – Распинаюсь тут, утешая любопытство чрезмерно заскучавшего за вечность гостя. А для чего? И что это изменит?
– А вы уже закончили?
– Я думаю, этого вполне достаточно, чтобы предстать перед Создателем с высоко поднятой головой.
– Да сдался вам этот Бог? – простонал мальчик. – Зачем вы все так жаждете узреть его лик? Ну… ну что вы ему скажете?
– А после моего рассказа вы думаете, что я хочу ему что-то сказать? Или может, спросить? Нет, никаких вопросов или слов. Я хочу лишь плюнуть ему в лицо.
Гость удивился:
– Опасаюсь, что этот поступок несколько усугубит ваше положение.
– О, определенно на пользу мне это не пойдет, но, несомненно, заставит его задуматься и хоть немного устыдиться.
– Ну неужели вы не понимаете, что это ничего ровным счетом не изменит? По-вашему, Бог имеет человеческую сущность, следовательно, и человеческие недостатки? Давайте я попробую объяснить понятнее. Конечно, для этого мне придется опуститься до вашего общепринятого человеческого мировосприятия. Так вот, в двух словах…
Ребенок подался вперед, поглощая старика омутом черных глаз.
– Ему плевать, – размеренно и четко произнес он. – И на вас, и на весь этот мир.
Затем гость отстранился, его лицо смягчилось, как ни в чем не бывало, он расслабленно продолжил:
– Грубо, образно, но думаю, суть я передал. Вы возлагаете на создателя столько надежд, но не ставите под сомнение свою привилегию предстать перед ним. Хоть вы и недостойны. Никто из вас. Потому что вы его предали.
В кабинете воцарилась тишина. Смущенный профессор пытался переварить услышанное.
– Пусть так, – запинаясь, наконец пробормотал он. – Но неужели грехи на чаше весов тяжелее страданий?
– Да нет никаких весов, – ответил гость. – Есть поступки и их последствия. А Бог, оказывается, очень обидчивый. Кстати, раз уж вы заговорили о весах. Когда заканчивается одна история, непременно начинается следующая. О своих страданиях вы мне поведали. Занимательная, не скрою, история. Так давайте же перейдем к грехам.
– Ну, и какой в этом смысл, если все обстоит так, как вы сказали? – обреченно заключил старик.
– Мое лицо, – мальчик в воздухе очертил тонким пальцем свою голову. – Загадка, которую вы еще не разгадали.
– Подозреваю, один из моих грехов? – отмахнулся профессор.
– Непосредственно, – улыбнулась смерть.
Старик, наклонив голову, сощурил глаза, разглядывая черты мальчика, но вскоре отвел взгляд, признав поражение.
– Каждую секунду, – начал он, – на свете умирает множество людей. Разве вы не должны встретить каждого?
– Конечно должен, но пусть вас это не беспокоит. Время – понятие относительное.
– Не понимаю.