Под утро, когда голодные и хмельные рыцари, съев по куску черствого плесневелого хлеба, помолятся, а их оруженосцы, накормив лошадей, приготовят оружие и броню к очередному штурму, лагерь заснет с абсолютной уверенностью, что все они здесь по воле Господа и вершат своими руками его деяния и замыслы, а значит, и сомнений в лишениях и смысле похода быть не должно. И вера в Бога истинного заставит измученных воинов вновь и вновь, превозмогая боль, жару и усталость, каждый день сооружать новые лестницы и тараны для штурма неприступного Иерусалима, чтобы с именем Его на устах безжалостно кромсать иноверцев вне зависимости от возраста и пола. Безжалостно и беспощадно, ибо на то воля Его и благословен будет павший в бою, и вознесется он прямиком к вратам райским, сложив голову у врат града Христова!
Итальянцы, германцы, англичане, французы расположились у подножия Иерусалима отдельными группами. Все, что их объединяло – священники, говорящие молитвы на латыни. Но огромное разношерстное войско нуждалось в согласованности командиров, презирающих чужестранных единоверцев. Изъяснялись рыцари скупыми жестами, щедро осыпая друг друга проклятиями и обвиняя в непонимании. Если подобные склоки возникали у господ, то среди вооруженной и безграмотной черни на фоне языкового барьера нередки были стычки, порой приводившие к поножовщине. Еще до первого штурма святого города лагеря не только защитили себя от возможных набегов иерусалимского войска, но и внимательно следили за передвижениями соседей, готовые дать отпор даже союзникам. Привыкшие к примитивной дипломатии у себя на севере, где каждый не утруждался изощренными закулисными интригами, они были уверены, что доверие к союзникам опаснее, чем прямое столкновение с врагом. В такой атмосфере неприятия армия тяжело двигалась к Иерусалиму, но вопреки разногласиям, продолжала множиться и оставаться вместе.
И не смотря на распри, терзающие единство, сеющие раздор и сомнение, командир у войска был один. Сейчас он встречал отброшенную от крепости рать пред самым лагерем. Он встречал их каждый раз. Не мог не встретить. Просто обязан был. И всякий раз он смело, не отводя взгляд, встречал стыдливые и укоризненные взоры отступивших от стен. Многие винили его в неудачном штурме, перешептываясь в строю, большинство же корило себя за недостаточную веру, слабость перед лицом опасности и редкие молитвы.
Позже он отправится в командирскую палатку, где уже изрядно опьяневшие рыцари будут стучать по столу кружками, расплескивая вино на липкую, истертую временем карту, монахи будут креститься и закатывать глаза в небо, а простые воины, потупив взор, будут недовольно хмуриться в ожидании решения совета. И каким бы оно ни было, на стены вскоре придется лезть именно им. Оттого, если в азарте пьянства какой-нибудь господин примется надменно бахвалиться силой и непобедимостью своего войска, стоя за его спиной, они от злости молча будут сжимать рукоять меча до белизны в грязных ногтях.
Когда споры и бравады умолкнут под сводами душной палатки, на командира в ожидании решения воззрится тягучая тишина.
Герцог Раймонд IV Тулузский устало закрыл глаза. Этот поход дался ему нелегко. На гладком вытянутом мужественном лице откуда ни возьмись вдруг появились глубокие морщины. Кожа побелела, а седые, когда-то пышные волосы теперь клочьями торчали из-под капюшона. Непослушная борода свисала белым водопадом на груди. Сдавалось и тело. Ровная крепкая спина от многодневных переходов и битв сгорбилась под тяжестью кольчуги, рука немела после пары рубящих взмахов клинком, а дубовый щит клонился вниз, защищая все хуже. Еще Раймонда беспокоили головные боли после удара копья сельджука при осаде Никеи. Копье переломилось, ударившись о шлем, и оставило на память чуть выше левого виска глубокую вмятину, а заодно и накатывающий временами шум в сознании.
Но больше всего внезапно постаревшего герцога заботило не это и даже не тщетные попытки армии взять город, сопряженные с огромным количеством потерь. Предметом его беспокойства была жена. Робкая, богобоязненная внебрачная дочь короля Кастилии, Эльвира переносила тяготы похода особенно тяжело. Моложе пятидесятилетнего Раймонда на двадцать с лишним лет, хрупкая женщина всегда была окружена заботой и любовью престарелого супруга и надменным, брезгливым обращением его сына от первого брака. Однако страх лишиться наследства заставлял Бертрана любезничать и натянуто улыбаться мачехе-ровеснице. Она чувствовала его неприязнь и искала защиты и утешения у Раймонда, который подолгу отсутствовал дома, затянутый трясиной феодальных распрей и склок. Именно поэтому, когда герцог вернулся из монастыря Клуни, куда был вхож как слепо преданный церкви католик, и в приподнятом духе готовился отправиться со свитой в Клермон, она настояла, чтобы муж всенепременно взял ее с собой. Мольбам любимой Эльвиры Раймонд не отказал.