Уже на площади у собора, в центре безмолвствующей толпы, увлеченная речами папы Урбана, призвавшего люд к священной войне против неверных, пьющих кровь христиан на их же алтарях, она твердо решила отправиться в этот поход с мужем, откликнувшимся на призыв церкви одним из первых.
И как бы ни отговаривал благородный рыцарь, как бы ни запрещал ей даже и мыслить о столь рискованном, полном лишений и неудобств испытании, Эльвира осталась верна своему решению и твердо на том стояла. Он сдался и на этот раз. Всегда сдавался под напором огромных глубоких глаз, невинно смотрящих в самую его душу, и подчинился просьбе своей жены.
Приготовления заняли несколько месяцев. Требовалось дождаться прибытия отрядов со всего Прованса и прилегающих земель. Их необходимо было вооружить, одеть и снарядить провизией хотя бы до Византии. Там герцог рассчитывал пополнить запасы и двинуться за море, где вопрос обеспечения войска будет зависеть уже от грабежей и насилия.
Помимо рыцарей и пехотинцев в походе требовались кузнецы, конюхи, лекари, пажи, повара, следопыты, музыканты и прочая обслуга, призванная скрашивать серые будни кровопролития. В немалый довесок к войску прибавились священнослужители со всем своим скарбом, тяжелыми алтарями, распятиями, запасом свечей и даже святой водой. А свита в составе монахов, капелланов, аббатов, канонников, служек и даже хора юных мальчиков едва ли уступала по численности всему вооруженному ополчению.
Вдобавок служители Господа изъявили желание пройти весь путь пешком, что сулило существенно затянуть поход, замедляя конницу и отнимая пехоту для защиты босых мытарей от нападения лесных разбойников или шаек душегубов, не брезгующих обобрать даже скитников.
Снаряжение каравана отняло еще какое-то время. В результате войско герцога отправилось к центру мира одним из последних. А все потому, что Раймонд не хотел повторить судьбу черни, которая сразу после призыва папы, побросав скудные пожитки в заплечные мешки, сбилась в разного размера стада и отправилась по пути пилигримов.
Во главе этого сброда шагал тощий осел. На нем восседал такой же сирый аскет по прозвищу Питер Пустынник.
Вдохновляя челядь видениями, что посылал ему Господь, этот не очень благоразумный юродивый вел за собой безбрежные толпы последователей. Неорганизованные, нищие, озлобленные и слепо верующие в свое предназначение, они вторглись в Германию, закономерно рассудив, что иноверцев хватает и здесь. Разграбив несколько еврейских городов и вырезав добрую половину их населения, они двинулись дальше, сметая, подобно саранче, все на своем пути. Разумеется, столь бесцеремонного вмешательства германские сюзерены стерпеть не могли. Отряды тяжелой конницы безжалостно втаптывали в землю всех, кого встречали на дороге паломников, благо она была переполнена бредущим без сил людом. Поля вдоль нее быстро обросли свежими холмами массовых захоронений, на которых вскоре стала пробиваться молодая зеленая поросль. Те немногие, кому посчастливилось избежать расправы в Европе, доползли до Византии в изнуренном и достаточно неприглядном виде. Но даже под стенами священного града их набралось не меньше, чем до горизонта.
Царь Византии, окинув взглядом безбрежное многолюдье, повелел запереть городские врата и безжалостно пронзать стрелами любого, кто приблизится к ним ближе, чем на сто шагов. Бесцветная масса с крестами на плечах и пальмовыми ветвями в руках роптала у стен, паля костры и загаживая изрубленное на дрова прилесье. Великодушный самодержец под давлением знати, чьи угодья беспощадно разорялись негодующей толпой, наконец позволил бурлящему океану пролиться в город. Но по капле. Нищих крестоносцев пускали за ворота в определенные часы и лишь мелкими горстками в сопровождении дворцовой стражи. Возвращались они, потеряв дар речи, а когда наконец находили в себе силы говорить, то рассказывали небылицы.
Величие града поистине ошеломляло пришлых дикарей, привыкших ютиться на узких улочках, окольцованных тесными стенами. Вместо слякоти от нечистот под ногами и запаха гнили они ступали по широкому каменному полотну средь благоухающих садов и фонтанов. Огромные здания храмов с древними святынями в золотом обрамлении и высокими расписными сводами не шли ни в какое сравнение с их тесными приходами, уродским древесным распятием и узкими, едва пропускающими свет в пыльную крипту оконцами. А что творилось с их рассудком, когда громадина ипподрома, упираясь в небо, увлекала взор в бесконечную даль…
В блошерне путники шарахались от экзотических, невиданных ими доселе животных, бродивших бесцельно в опасной близости, но никакой агрессии при этом не показывающих. После восхищенную чернь выдворяли обратно в гниющую клоаку, отчего их вера в райские сады в конце долгого изнуряющего пути только усиливалась, и они настойчиво требовали от Питера скорее продолжить путь в святой город, чтобы обрести, наконец, частичку того чуда, что довелось узреть им в Константинополе.