Царь Византии Алексий на единственной короткой аудиенции, которой удостоил лидера крестоносцев, убеждал Пустынника дождаться рыцарей, но тот был непреклонен, надеясь на защиту Всевышнего от стрел и мечей язычников. Вскоре Питер оседлал своего осла и повел чернь к морю, оставив у города после себя мертвую выжженную землю и обглоданные кости шакалов, птиц и даже мелких грызунов.
Кое-как переправившись на худых лодках и плотах, усеяв попутно все дно утопленниками, христиане ступили на земли сельджуков и сразу же принялись грабить и убивать с особым остервенением всех без разбора. В истерии абсолютного фанатизма они окончательно теряли голову и доходили порой до бесчеловечных пыток и ритуального каннибализма. Утолив жажду крови в богоугодных, одобренных церковью деяниях, нищая армия двинулась вглубь эмирата и безнаказанно шагала до самой Никеи – первого крупного города-крепости. Опустошив окрестности, они приближались к стенам. Но Никея была спокойна. Словно великан, наблюдавший за копошением муравьев под ногами, со стен, лениво зевая, на войско смотрела стража. Огромные ворота со скрипом медленно разошлись в разные стороны, и в ту же минуту на неорганизованную толпу устремилась волна тяжелых всадников.
Едва ли царившую резню можно было назвать боем. Кого не затоптали кони, того пронзили копьями. Избежавшие копья были зарублены саблями и проткнуты стрелами. К концу дня все закончилось. Десятки тысяч тел собирали еще неделю, складывая в громаднейший курган, зловонный и жужжащий мухами. Чтобы его спалить, пришлось вырубить ближайшие лесные насаждения. А бесконечное облако гари, поднявшееся в небо, на долгие дни заволокло собой солнце и было заметно даже по ту сторону моря.
Раненым и чудом уцелевшим предоставили на выбор: возложить голову на тот курган, либо принять веру в аллаха и обратиться рабом. Питера Пустынника схватили, обезглавили и, усадив тело на осла, пустили гулять по степям восвояси, поставив точку в предисловии Первого крестового похода. И лишь немногим из бесконечной армии черни посчастливилось увидеть такой недостижимый для них Иерусалим. Пусть в кандалах и сквозь толстые прутья клетки на невольничьем рынке, но они все же узрели священные для каждого христианина улицы, по которым в такой же мученической неволе нес свой крест Сын Божий. Они прошли полмира, чудом остались в живых и стали рабами, чтобы потом…
* * *
– Вот так, думаю, в самый раз, – Бертран поправил щит на деревянной двери.
– Надежно закрепил? – спросил Раймонд сына, осматривая лежащие повсюду трупы.
Узкая изогнутая улица уходила вверх длинными пологими ступенями. Невысокие здания из желтого камня, словно склеенные, сжимали ее подобно тискам, образовав коридор без верха, петляющий перекрестками и редкими арками внутренних двориков. Затертая до блеска каменная кладка под ногами была устлана телами убитых горожан. По сухим углублениям между кирпичами струились тонкие ровные нити крови. Медленно сползая вниз, они смешивались и уже ручьем стекали по ступеням.
– Ветром не сдует, – усмехнулся юноша и постучал по фамильной геральдике, украшавшей щит.
Герцог Тулузский удовлетворенно кивнул. Его блуждающий отрешенный взгляд замер на сыне. Рыцарские доспехи определенно украшали молодого человека, и Раймонд был рад, что они наконец сблизились в этом походе, разделяя лишения и невзгоды. И сейчас, в самом конце пути, на этих длинных ступенях посреди узких улочек павшего к их ногам Иерусалима он видел перед собой не вздорного глупого мальца, а равного себе мужчину. Того, кто продолжит его род и с достоинством выполнит клятву, данную отцом святому престолу.
Раздумья его прервали бряцания лат двух приближающихся пехотинцев.
– Монсеньор, – окликнул Раймонда один из воинов. Он был весь перепачкан засохшими красными пятнами. Даже на покрытом испариной лице трудно разобрать, был то алый загар от палящего солнца или размазанные брызги крови. Второй ничем не отличался от первого, разве что он волок за собой на цепи истерзанного, в рваных обмотках раба. – Этот невольник утверждает, что он – христианин из Лиона, из воинства Пустынника.
– Какая чушь, – скривился Бертран. – Их всех перебили.
– Нет, нет, господин! – взмолился безликий пленник. – Я правда из армии Питера и прошел всю Германию, видел неприступные стены Константинополя и был ранен у Никеи, где меня и пленили.
– И как же ты выжил? – спросил Раймонд, глядя в сторону. Он не хотел смотреть на грязного раба. Одно его присутствие вызывало приступы удушья от вида язв и нарывов, покрывающих вонючее тело.
– Господь защитил меня, не иначе, господин. Я молился каждый день о спасении, и он смилостивился надо мной. Прошу вас, господин! – раб заплакал и пополз к ногам герцога, но пехотинец одернул цепь, и кандалы на руках больно впились в натертую до крови кожу. Убогий застонал.
– Держите его, – скомандовал Раймонд, вынимая меч из ножен, и воины схватили под руки испуганного оборванца. – Господь защитил, говоришь? – герцог острием клинка задрал полы лохмотьев между ног у кандальника. – Так я и думал. Усекновен.