Крепкий, взбитый, коренастый Годфри при первом знакомстве всегда казался неуклюж. Грузный косолапый шаг и тяжелое дыхание выдавали в нем ярого противника пеших прогулок. Однако стоило графу вставить свои широкие ступни в стремена, как он тут же преображался, развеивая все сомнения относительно его сноровки и боевой выучки. На скаку он мог довольно долгое время сражаться одновременно с несколькими противниками, без устали и метко разя врагов, размахивая клинками подобно ветряной мельнице. Он искусно владел копьем, а булавой мог размозжить любой шлем, каким бы крепким он ни был – такой страшной силищей он обладал. Но каким он был умелым бойцом, таким же многогранным и талантливым пребывал и в миру.
Большой, неблагородного вида рот улыбался настолько искренне и добродушно, что Годфри легко стал любимчиком простолюдинов, а за голубые глаза, прожигающие всякого, кто смел дерзить, он снискал расположение у знати. Его боялись и уважали, любили и сторонились. Женскую любовь он заполучал силой, оттого был несколько раз женат и все разы неудачно, как правило, становясь вдовцом. Это не мешало графу быть ярым, даже фанатичным христианином, замаливающим ночами каждое свое хладнокровное убийство.
Годфри был настоящим рыцарем в том далеком и диком средневековом понимании. Он никогда не бежал от боя, всегда был честен и мудр в решениях.
Раймонд Тулузский симпатизировал графу, считая его скорее другом, хоть и виделись они редко. Герцог видел в Годфри свое отражение, но мутное и безобразное, потому что тот никогда не скрывал эмоций в отличие от Раймонда, которого учили вероломной дипломатии с детских лет. Если было смешно, Годфри смеялся, тряся своей трехцветной бородой. Если он был зол, то не сдерживал гнев, сдвигая густые длинные брови над немигающими глазами, сильно сжав губы и сморщив кривой веснушчатый нос. А когда ему было грустно… Впрочем, грустно ему не было никогда, по крайней мере, он всячески старался не подавать вида, но Раймонд знал, что чем громче музыка в графских покоях, чем веселее гаеры и выше груда пустых бочек из-под вина перед дверью, тем больше смятения у Годфри на душе.
Друзья обнялись.
Весь следующий день войско приходило в себя. Следовало отдохнуть, прежде чем идти дальше, ведь там их ждала все та же неприступная Никея. Как и в прошлый раз, эмир решил не дожидаться, когда сомкнется кольцо вокруг города, и отправил свое войско навстречу. Но на этот раз, сладостно вспоминая легкую победу, он решил возглавить поход сам.
Когда две армии сошлись, правитель Никеи понял, что биться придется не с разобщенной, вооруженной дубинами и палками чернью, а с могучим полчищем безжалостных убийц. Коротконогие тяжеловозы с закованными в броню рыцарями полдня гоняли всадников Никеи на ретивых кобылицах, рубя мечами и пронзая копьями тонкую турецкую броню. Когда остатки войска отступили, чтобы скрыться за городскими стенами, путь к воротам им уже преграждал светловолосый брюхастый Годфри, дико ревущий на нормандском и колотящий по щиту шипастой булавой, а с ним еще не меньше тысячи таких же сумасшедших.
Никея врата не отворила. Бедному эмиру пришлось спасаться бегством, как и остаткам его войска, которые рассыпались по степям малыми группами и поодиночке. Добив раненых, рыцари окружили город и с рассветом готовились пойти на приступ.
– Ты это тоже видишь? – спросил угрюмый Годфри у герцога.
Снаряженные к бою кони, освещаемые лучами утреннего солнца, били в нетерпении копытами под тяжестью облаченных в сталь наездников.
– Командуй сбор, мы уходим, – ответил Раймонд и развернул коня обратно в лагерь.
Со стен Никеи перед собравшимся для штурма войском развивались византийские флаги. Это означало, что город теперь под протекторатом Алексия. Это означало, что сам город и есть часть Империи.
– Он предал нас! – выпалил Годфри, нагнав Раймонда.
– Да.
– Ну так давай сделаем вид, что ничего не видели, и возьмем город?
– Нет.
– Почему?
– У нас был договор, и он его нарушил, забрав Никею. Теперь мы заберем весь мир! – Раймонд подмигнул графу. – Терпение, мой друг, он вскорости пожалеет.
– Господь испытывает нас, не иначе, – пробормотал Годфри.
– Но ты ведь не поддашься соблазнам?
Граф с ненавистью сплюнул на сухую землю, покосился на стены чудом уцелевшего города и сквозь зубы процедил:
– Не в этот раз.
* * *
Иерусалим вонял кровью.
Купола Храма Гроба Господня безмятежно взирали на творимую внизу бойню.
Закованные в броню варвары с крестами на щитах безжалостно терзали население, где придется, будто соревнуясь друг с другом в жестокости. Отдельные очаги сопротивления еще тлели в разных концах города, но их судьба уже была всем известна.
Старик вскрикнул и схватился голыми руками за торчащее из груди лезвие клинка. Через мгновение изо рта его вырвался протяжный хриплый выдох, изрезанные ладони обмякли, а тело медленно сползло по стене, оставив на ней алое пятно. Бертран вырвал меч из туловища и оглянулся на отца. Герцог сидел на ступенях, убегающих в узкий петляющий вверх проулок. Рядом с ним валялись шлем и меч.