Позади столпились храмовники. Целая армия, в количестве своем не уступавшая собравшимся в зале. Хор остриженных мальчиков, трубадуры, клирики разных мастей и во главе сего служения, окруженный маститыми священниками в совсем неподобающих аскетам убранствах, стоял архиепископ Иерусалимский с короной в руках.
Граф воздел руки вверх. Гам постепенно стих, перейдя в шепот.
Пауза затянулась. Все ждали вдохновляющей и яркой речи, но Годфри молчал. Раймонд, стоявший рядом, окинул взглядом собравшихся и покосился на графа, замершего в нерешительности. И пусть спина оставалась ровной, подбородок поднят, а плечи расправлены, но по его взгляду было понятно, что он не готов взять на себя эту тяжкую ношу.
– Братья мои, – начал Годфри. – Иерусалим освобожден, и доказательство тому – мы, стоящие в этом дворце. Изгнавшие неверных из Святого града и прошедшие вместе столь долгий путь.
Он осекся и стыдливо опустил глаза.
– Но я не могу стать вашим королем. Не может быть короля у тех, кем движет сам Господь Бог. Но я клянусь до последнего вздоха стоять на защите Гроба Господня.
Отказ стать королем посеял в собравшихся уныние и ропот, но, когда Годфри закончил, воодушевленные крестоносцы пришли в восторг.
Раймонд смотрел на друга. Несмотря на ликование и яростные песнопения, он видел перед собой уставшего старика. Таким же стариком ощущал себя и он сам.
«Так и теряют веру…» – мелькнуло в голове у герцога.
Архиепископ торжественно возложил корону на пустой престол, где ей было суждено покоиться до восхождения следующего короля.
Через год после несостоявшейся коронации Господь призовет Годфри к себе. Граф отправится в Акру,45 чтобы расширить границы вновь образованного королевства, и во время осады будет смертельно ранен. Узнав об этом, Раймонд Тулузский поспешит на помощь, но застанет графа уже в агонии на смертном одре.
Крупные капли пота покрывали бледное лицо. Граф был настолько плох, что монахи уже не отходили от его кровати, с минуты на минуту ожидая скончания.
– Как же вас много. Всех и не упомнишь, – бился в бреду Годфри. – Если каждый хочет высказаться, я так никогда и не сдохну. Ребенок? Ах, да… ну прости, милая девочка, я это сделал из милосердия. Если бы не я, кто знает, какие мучения тебя ждали. Если бы они нашли тебя первой… И ты, старик, зачем так на меня смотришь? Тебе жить оставалось всего ничего. Кто просил рот открывать свой беззубый? При слугах моих? Смолчал бы, глядишь бы, и выжил. А ты, монах? Не пристало христианину в таком доме богатом селиться. И не я виноват, что решил ты укрыть в своих покоях несчастных этих. Выходит, я взял грех на душу вместо рыцарей, что убили бы их на улице? Да плевать. На всех вас плевать. Я всегда был верен Господу и творил бесчинства эти с его позволения. Я – хороший человек. Я ведь хороший человек, Раймонд? Ну что вы смотрите на меня? Дайте мне меч, и я сделаю это снова. Ни о чем не жалею, ни о чем… Про… Прости… те…
Раймонд тяжело будет переживать потерю друга, отдалившись от семьи и не желая возвращаться обратно в Иерусалим. Он отправится на север, в новый поход, а после в еще один, будто уже и не сможет мыслить свою жизнь в миру без кровавых битв и лишений. Словно будет искать тот меч, что оборвет его жизнь и откроет завесу над теми смятениями, что мучали двух друзей в течение всего пути до Иерусалима.
Вскоре не станет и самого Раймонда.
* * *
– Брат, – услышал герцог тревожный голос Годфри.
Раймонд придержал коня и обернулся. Тяжелые доспехи давили на плечи, за спиной был долгий переход и томительная битва, но он все равно находился в приподнятом духе, ведь перед ними простирался Иерусалим. Еще чужой, оскверненный языческими ритуалами, но уже такой близкий, что отступить будет преступно и грешно. Рядом верхом восседал Годфри. После бессонной ночи, в течение которой крестоносцы пытались взять город штурмом, граф едва держался в седле.
Утреннее солнце уже коснулось зубчатых стен и ползло вверх, оголяя выбитые камнями углубления, обожженную у основания землю и стоящие у рва осадные башни. Всю ночь под градом стрел рыцари закапывали ров, чтобы штурмовые сооружения могли приблизиться к стенам.
– Как ты думаешь, Раймонд, – продолжил Годфри, – когда мы предстанем перед ним, он нас накажет?
Герцог внимательно посмотрел на друга и увидел настоящий страх. Страх, терзающий все это время и его самого. Он услышал вопрос, который задавал себе множество раз в течение всего похода, но не решался озвучить, ссылаясь на собственную трусость и слабость. Бесстрашный Годфри и здесь оказался смелее.
Ров зарыли с наступлением рассвета. Вот-вот должен был начаться штурм. Решающий штурм, после которого Иерусалим наверняка падет к ногам крестоносцев и навеки останется в их владениях. Сейчас как никогда важна была решимость всех лидеров похода, а сомнения их лишь множили отчаяние в усталом войске.