Улицы, которые совсем недавно волновались от приветственных взмахов раскрытой ладонью, теперь быстро перебегали опустившие глаза жители. И будто все они соревновались в серости и простоте обличия. Рваные брюки, штопаные платья, худые ботинки и латаные туфли, мятые шляпы и блеклые платки на головах.
Кое-где еще виднелась замазанная на скорую руку свастика рядом с яркими полотнами алых флагов. На фасадах зданий где-то можно было увидеть зловещего орла с приколоченной рядом пятиконечной звездой.
Этот контраст кружил повсюду. В головах, на улицах, в воздухе. Одни еще не могли поверить в поражение, другие же с трудом осознавали себя победителями, продолжая жить, словно завтра уже не наступит. И насколько подавленнее были местные жители, настолько разнузданнее вели себя освободители.
Потому комендатура, в которую был прикомандирован мой отец, занималась, в основном, ловлей солдат и офицеров Красной армии, пустившихся в беспробудное пьянство и вымещающих зло на гражданских немцах.
Но отец ехал в Берлин не за этим. Он хотел бороться со злом глобальными, унесшим миллионы жизней, а не призывать к ответу так рано повзрослевших и озлобленных на всю нацию юнцов, вершивших свое, по-военному понятное правосудие. Остатки этого глобального зла все еще прятались в темных уголках по всему миру с фальшивыми документами и огромными суммами денег на счетах в швейцарских банках. Вы наверняка скажете, что большое зло как раз и вырастает из таких вот мелочей, и несомненно будете правы. Но признайте, доля правды была и на их стороне. И пройти всю войну, рисковать жизнью, совершать подвиги и быть расстрелянным спустя год после победы за преступление, которому раньше даже и не придали бы значения, совсем несправедливо. С такими мыслями и обидой в глазах они и умирали у изрешеченной кирпичной стены во внутреннем дворе берлинской комендатуры.
В то время столица была наводнена шпионами союзников, членами тайных организаций, охотившихся за нацистами, и поборниками оных.
С одной из таких групп и связался мой отец. Они так и называли себя: «Охотники за нацистами». С кем-то из членов этого общества он был знаком лично, кого-то видел впервые, но все они, на его взгляд, служили правому делу.
Бывшие узники концлагерей, в основном, евреи, объединились, чтобы наказать сбежавших от правосудия нацистов. Сначала старались делать это по закону, но быстро поняли, что смысла в этом никакого. Скрупулезно собирая доказательства и свидетельства очевидцев, они направляли целые тома во все разведки союзников. И, казалось бы, взятые с поличным солдаты и офицеры вермахта теперь уж точно будут болтаться в петле или сидеть в тюремной камере до конца жизни. Но те с легкостью шли на сотрудничество и вербовались в ряды тайной полиции Советского Союза, нуждающейся в опытных кадрах, или становились информаторами для англичан или американцев в обмен на новое имя, новый паспорт и новую жизнь за пределами разрушенной Европы. Так или иначе, большинство не только избежало наказания, но еще и растворилось в толпе постоянно мигрирующего населения.
Недовольные таким положением дел антифашисты решили взять правосудие в собственные руки. И приговор там был один – смерть.
В сорок седьмом Берлин захлестнула волна жестоких убийств. Совершенно не связанных друг с другом людей находили изрешеченными из автоматов. Рабочий с завода, постовой полицейский, школьный учитель, повар кондитерской. Все они были хладнокровно расстреляны у себя дома. Пока полиция ломала голову над мотивами преступлений, лишь немногие посвященные знали истинную причину. Еще они знали настоящие имена, воинские звания и должности убитых во время войны. Одним из таких посвященных был мой отец.
Когда наиболее известных нацистов не стало, а остальные затаились в страхе или подались в бега, охотники за нацистами расширили географию своих карательных операций на всю Европу. Да, даже в Англии, окруженной морями, эти негодяи не чувствовали себя в безопасности. Даже в союзных странах их настигало возмездие. Разумеется, я стал видеть отца гораздо реже.
Нам выделили отдельную служебную квартиру в одном из чудом уцелевших домов недалеко от центра. Просторный подъезд с мраморными ступенями и резными перилами разительно превосходил тот, что остался в Варшаве. Да я и сам выглядел среди этой роскоши случайным гостем, восторгавшимся с открытым ртом и выпученными глазами обыденными для здешних жильцов мелочами. Широкие окна между этажами, на которых стояли глиняные горшки с пушистыми растениями, создавали неповторимый уют, и поднимаясь на свой третий этаж, я невольно замедлял шаг, чтобы вдохнуть колдовской аромат цветений. Стены были там выкрашены в белый цвет и, отражая солнечные лучи, покрывали теплом холодный камень под ногами. А на ступенях, я клянусь, была растянута ковровая дорожка, всегда чистая и приятно пахнущая. Что уж говорить о квартирах в этом доме, если в подъезде царило подобное богатство?