Раймонду в тот момент очень хотелось открыть Годфри смятение в собственном сердце, но головой он понимал, что сейчас не место и не время для этих слабостей. Может, потом, когда они будут пировать в королевском дворце Иерусалима, с улыбкой вспоминая перенесенные годами страдания, он после очередной чарки вина вдруг заговорит об этом. Но не сейчас, определенно не сейчас.
Сейчас он крепко сжал плечо друга, стыдливо опустившего взгляд и хрипло, не веря собственным словам, произнес:
– Уверен, Он нас простит…
***
– Да нет никакого прощения! – простонала смерть. – Прощение – это ваша выдумка,
чтобы и дальше творить зло. Если бы вас простили, вы бы давно жили в Эдеме.
– Если все так, как вы говорите, то перспективы у человечества нерадужные, – вздохнул профессор.
– За столько веков нравственного падения, я бы даже сказал, вообще никаких.
– Получается, Бог существует, а мы после смерти все равно просто исчезаем?
– Он уже создал для вас мир, вы хотите еще один? И чем же он будет отличаться от этого?
Мир вокруг вас хуже не становится. Хуже становитесь вы. А это не исправляется.
– Тогда зачем вы приходите, если в этом нет никакого смысла?
– Традиция, – пожал плечами мальчик. – Он, знаете ли, консервативен. Эти фокусы с лицами, думаете, моя прихоть? Это обязанность. «И узрит он в сих ликах грехи свои, и раскается в содеянном им», – пропела смерть и поморщилась. – Ваш отец, к слову, так и не раскаялся.
– Он прошел страшную войну. Там невозможно остаться безгрешным, – ответил старик.
– Да, но свой страшный грех он совершил уже после.
– Кем же вы явились перед ним?
– А вы не знаете? Что ж, я расскажу. Каким вы его помните после победы?
Профессор немного помолчал, прежде чем ответить, а потом задумчиво произнес:
– Одержимым.
XVI
Вам знакома одержимость? Когда ты стараешься заполучить что-то, очень стараешься, но оно в последний момент ускользает. И не просто ускользает, а продолжает маячить совсем рядом, но одновременно быть недостижимым.
Я перестал его узнавать.
Некоторое время мы прожили в Варшаве, но отец перестал его считать домом, силясь всеми правдами поскорее покинуть город.
Знаете, для него ведь эта война так и не закончилась. Обычные люди во время войны ищут мира так же, как солдаты в мирное время ищут войну. Он метался, не находя покоя в наступившей тишине. Всегда в первых рядах добровольцев отправлялся туда, где грохочут взрывы и стрельба заглушает неуемные, терзающие сердце мысли. Ему нужна была война, как воздух, потому что мир напоминал о прошлой жизни, которую не вернуть, и я был лишним тому напоминанием.
Он отсутствовал дома месяцами, поручая мое содержание своим сослуживцам и их женам. Отказать они не решались, потому я постоянно ощущал в гостях тяготение мной и шипящий ропот. Потому при каждом удобном моменте норовил ускользнуть обратно домой, где проводил одинокие дни и ночи за чтением книг. Меня не искали, считая чудаковатым пареньком, чурающимся любого общества. «Весь в отца,» – ворчали соглядатаи и, махнув рукой, оставляли меня одного.
Да и что могло случиться с подростком, в одиночку пережившим бомбардировки и уничтожение города? Я вполне мог прокормиться самостоятельно. Несколько раз я выбирался на рынок, разросшийся на том же месте, как летняя зелень, покрывшая весь город. Виляя мимо позабытых улыбок и холеных нарядов, я выискивал знакомое лицо матерого пройдохи Марека. Пару раз даже бесстрашно интересовался о его судьбе у никуда не девшихся беспризорников, но, словно преобразившись после жестокой войны, оборванцы дружелюбно пожимали плечами.
Отец возвращался всегда неожиданно, часто поздно ночью, усталым, заросшим и грязным. Без сил валился на диван и спал до полудня. Уже на следующий день приводил себя в порядок, брился и завтракал, а после, терзаемый совестью, старался уделить мне максимум своего свободного времени. Удавалось это ему, признаться, с трудом, и уже к вечеру он погружался в работу.
Между нами пролегла бездонная пропасть. В то время как я старался жить дальше, он словно искал смерти или всячески желал смерти злу, с которым боролся. И не было ни дня, когда бы я не видел его беспокойства от тихой и спокойной жизни.
Вскоре его перевели в Берлин, и мы отправились в самое сердце побежденного нацизма.
Берлин от Варшавы отличался разительно. Широкие проспекты, залитые в монолитный бетон, тусклые серые громадины зданий и редкие островки зелени. Все это в голове моей расходилось с образом Варшавы. Разноцветной, утопающей в зелени и цветах.
Иронично, что Варшаву, разрушенную нацистами, и Берлин, уничтоженный коммунистами, после войны восстанавливали по одинаковым советским проектам. Два таких разных города, кардинально отличные друг от друга, после войны неожиданно превратились в близнецов. Та же участь постигла и большинство городов восточной Европы. Но это будет гораздо позже. А в сорок шестом столица тысячелетнего рейха лежала в руинах, и восстанавливать ее не торопились, желая до конца насладиться вкусом долгожданной победы.