Высокие потолки, огромные комнаты и дорогой лакированный паркет, двустворчатые двери с матовым стеклом и бронзовыми ручками, изысканная мебель и столовое серебро в таком количестве, за которое в Варшаве еще пару лет назад можно было «пировать» целый месяц или лишиться жизни.
На одном этаже было всего две квартиры.
По соседству от нас жила преклонных лет немка. Она была невысокого роста, но тонкие черты лица, ровная осанка и внешняя ухоженность молодили ее. Выходя на улицу, она наверняка долго подбирала туалет, потому что в ней гармонировало абсолютно все. От изящной шляпки с торчащими, будто невзначай, завитыми седыми локонами до перчаток на тонких пальцах и блестящих туфель. Но она никогда не улыбалась. Скорее наоборот, уголки ее губ были опущены, покрывая лицо пеленой надменности и высокомерия. Женщина придерживалась каждодневных привычек и не изменяла им в любую погоду. Каждый день после завтрака она закрывала дверь на замок и медленно спускалась вниз, брезгливо, одними кончиками пальцев придерживаясь за перила. Уже на улице она стояла несколько мгновений на месте, вдыхая свежий воздух и осматривая царившую вокруг суматоху на фоне неизменной разрухи. Потом, вздернув подбородок вверх, женщина уверенно, но также неспешно направлялась в парк. А после обеда возвращалась обратно уже с рынка, неся в руках измятый сверток с едой. Но даже этот сверток в ее руках казался каким-то благородным, словно под скомканной бумагой хранилась не сухая горбушка хлеба, а свежий бисквит из пекарни, только-только выуженный из раскаленной духовки и источающий сладкий аромат.
В отличие от соседки, добывающей себе еду самостоятельно, к нам домой каждый день, ближе к вечеру, продукты приносил посыльный. Молодой солдатик в форме НКВД46.
Так как ел я очень мало, а еды запасал всегда впрок, на кухне вскоре скопилось такое количество съестного, что пища просто начала портиться. Этого я никак позволить не мог. Не знаю, что на меня нашло, но я собрал большую часть продуктов и пошел к той женщине.
Она встретила меня в длинном красивом платье и с тем же надменным лицом. Мой приход, признаться, ее удивил, но правила хорошего тона обязывали пригласить гостя в дом. Я не знал немецкого, а она не понимала по-польски. Немая сцена длилась несколько минут, пока я не вывалил на стол продукты, отчего ее сердце окончательно оттаяло, и она впервые улыбнулась. Но радость моментально сползла, сменившись горечью и уязвленностью. На глазах проступили слезы, и она поторопилась отвернуться, чтобы заварить чай и приготовить ужин. Тем временем я осматривал богатое убранство квартиры.
С первого взгляда я понял, что хозяйка принадлежит к благородной фамилии. Фарфоровые вазы из Азии, статуэтки из слоновой кости, маски из Африки и богатый хрустальный сервиз. На секретере из красного дерева стояли фотографии. На них молодые, в изысканных нарядах дамы позировали в окружении немецких офицеров на фоне старинного средневекового замка. Рядом была фотография с офицером в песчаной форме африканского корпуса и фото хозяйки квартиры с тем же мужчиной, но уже в генеральском мундире на фоне Эйфелевой башни.
Мой взгляд упал на приоткрытую дверь в спальню, где стоял комод с зеркалом. На нем аккуратно в несколько кучек были разложены драгоценности. Ровно так же Клара раскладывала свое имущество, чтобы потом обменять на еду. В зеркале комода отражалась, помимо края аккуратно убранной просторной кровати, напольная вешалка, на которой покоился тот самый генеральский мундир с фотографии.
Через пару дней глубокой ночью к подъезду подъехала черная машина, и из нее вышло несколько человек в гражданском, раздался топот на этаже и настойчивый громкий стук в ее дверь. А на утро после завтрака на прогулку из квартиры никто уже не вышел. Дверь была опечатана.
Отца не было уже больше месяца.
И если раньше я связывал загадочные убийства и постоянные командировки отца с работой, то после нескольких визитов его коллег из разведки и расспросов о том, где он и как давно отсутствует, начал сомневаться. Сомнения усилились, когда по ночам возле дома стала парковаться все та же машина, на которой увезли нашу соседку.
Чтобы разогнать дурные мысли, я принял решение последовать примеру престарелой немки и с утра прогуливался по городу. После длительного нахождения на свежем воздухе во мне просыпался зверский аппетит, и больше не приходилось беспокоиться за сохранность продуктов.
Как я уже говорил, Берлин жил своей, отдельной от остальной Европы жизнью. В то время как разрушенные города отстраивались, столица лежала в руинах и кипела празднествами, доходящими порой до абсурда.
Расфуфыренные фрау с мехами на шее, в вечерних платьях и длинных атласных перчатках под фальшивый ритм советского аккордеона выплясывали на капоте американского джипа. Истосковавшиеся за год с небольшим по мужскому вниманию девицы с радостью принимали ухаживания молодых, соревнующихся в галантности друг с другом и охочих до любви офицеров.