Обмундирование наше тоже оказалось бывшим в употреблении. И переодевшись в него, мы не обрели бравого вида. Шинели оказались совсем старыми. Одним они были коротки, другим длинноваты. Рукава были потерты и засалены. Получили мы также засаленные старые телогрейки («куфайки» на диалекте комвзвода Миронова) с ватными стегаными брюками. Хлопчатобумажные гимнастерки и брюки тоже были поношенными. Мне досталась бывшая старшинская гимнастерка со следами четырех треугольников на петлицах и сохранившимися на них же знаками пехоты. Петлицы были ярко-красного цвета и делали мою старую гимнастерку щеголеватой. Сапог нам в этот раз не дали. Вместо них дали обычные ботинки на резиновой подошве и обмотки. Шапки тоже выдали старые, потерявшие форму. Оделись мы во все это бывшее в употреблении добро и затосковали по своим костюмам, пальто, свитерам, шарфам, которые старшина приказал связать в узлы и сдать в каптерку. Через несколько дней нам разрешили все это отвезти домой.
Выдал нам тогда еще старшина на каждое отделение по куску белой ткани от простыней на подворотнички к гимнастеркам и приказал их тут же подшить. Иголок с нитками на всех не хватило. И долго мы возились с этой задачей. Она не получалась. Потом-то я научился это делать почти не глядя, но в первый раз ничего не получалось. На следующий день в нашем батальонном военторге все мы приобрели подворотнички из целлулоида, которые тоже, однако, не менее сложно оказалось пришить. Да и к тому же они острыми краями здорово натирали шею. Вспомнились мне тогда переживания бравого солдата Швейка, понявшего очень скоро после призыва в «доблестную императорскую армию», что служба в ней «не есть мед».
Переобмундированных нас на следующее утро под нулевку обстриг батальонный парикмахер дядя Саша Смирнов – тоже великовозрастный солдат-доброволец. Парикмахером в батальоне он был по совместительству. Но до войны он работал дамским мастером в салоне на углу Петровки, против Столешникова переулка. Там я его и встретил уже в 1950 году, будучи студентом университета.
После дяди Сашиной обработки мы все сразу превратились в гадких утят. И когда через несколько дней нас стали посещать наши одноклассницы, мы стеснялись им показываться в таком виде. Наверное, только боевая винтовка с настоящими боевыми патронами могла внушить нам сознание обретенного солдатского достоинства. Этому помогли и рассказы командиров и бойцов-старожилов батальона, уже успевших побывать в бою.
Через несколько дней с Малого Ивановского переулка к нам в батальон прибыла еще одна рота таких же, как и мы, комсомольцев-добровольцев. Это были ребята из школ более дальнего Подмосковья, из Талдомского, Загорского, Раменского, Зарайского районов. После того как и с ними произошло превращение в гадких утят, к нам пришло знакомиться командование батальона. Мы собрались в школьном актовом зале на четвертом этаже. На сцене за столом сидел командир батальона, тогда еще капитан (с одной шпалой) Петр Ильич Полушкин – маленький, толстенький, очень подвижный человек с веселым круглым, озорным лицом и звонким командирским голосом. Он был офицером-пограничником и в наш полк пришел из Высшей пограничной школы. До этого он много лет служил на южных границах страны, на Украине и в Молдавии. На груди у него уже были ордена Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Совсем недавно он с боевой группой вернулся из вражеского тыла и одну из наград получил за успешные действия в этой операции. По дороге из тыла он вдруг заболел. Бойцы опасались страшной болезни тифа, но командира не бросили. Несколько дней его буквально на своих плечах нес его ординарец, великан, боец Третьяков. За это он был тоже награжден орденом Красной Звезды.
Первая встреча с нашим комбатом стала началом наших взаимных симпатий. Сначала мы влюбились в его боевые ордена, потом за веселый боевой и озорной нрав, за уменье разговаривать с солдатами, но главное, за уменье уважать всех нас вместе и каждого в отдельности.