Своего нового командира роты мы узнали до того, как он им стал. Среди возвратившихся с задания бойцов и командиров третьей роты он обратил на себя наше внимание своим бравым видом и уверенным поведением. Был он мал ростом и, чтобы выглядеть повыше, всегда ходил с высоко поднятой головой и всю свою фигуру он как бы вытягивал вверх. Шапка его на голове, казалось, вот-вот могла упасть. Она лихо, на честном слове, держалась на макушке, но, однако, никогда не падала с нее и добавляла младшему лейтенанту недостающие сантиметры. Все это придавало ему задиристый вид. Физически он был крепок. Военная форма сидела на его складной фигуре аккуратно, казалось, что на его гимнастерке не было ни одной лишней складки. Но больше всего нас завораживал его револьвер в кожаной кобуре, со свисающей с рукоятки необычной цепочкой из блестящих цилиндриков. Другим концом цепочка была закреплена за хомутик на поясном ремне. Таким способом, только с помощью кожаного ремешка, военные люди закрепляли свое оружие, чтобы не потерять, не выронить его при какой-либо случайности. Но цепочка у младшего лейтенанта была с каким-то необычным шиком, дугой свисала от ремня к рукоятке «нагана». А цепочка эта оказалась просто обычным немецким шомполом к винтовке системы «маузер». Младший лейтенант сразу заворожил нас своим отважным лихим видом. Даже обыкновенные солдатские валенки на его ногах сидели так же ладно, как и все остальное его снаряжение. Их голенища были аккуратно подвернуты вниз, и они создавали иллюзию скроенных по ноге сапог. И, конечно же, голос, крепкий и громкий баритон, которым он подавал команду своей боевой группе, ставил его вне конкуренции среди всего комсостава роты. Даже легендарный лейтенант Кондрашов – командир роты – не мог подать так команды, как это делал младший лейтенант Свинин. Никто не мог, как он, лихо развернувшись через левое плечо и взяв под козырек, смело направиться навстречу вышестоящему командиру и доложить ему о готовности его группы к выполнению задания. Мы все любовались Федей Свининым, завидовали ему, хотели с ним познакомиться, хотели с ним подружиться. Ведь он не на много лет был старше нас. Так нам тогда казалось. Мы не знали, что несколько лет назад он уже отслужил действительную службу. А он казался нам сверстником. И вот вдруг комбат Полушкин представил нам нашего кумира новым командиром роты. Мы с радостью восприняли это известие. Но и Федор Андреевич был не менее нашего доволен этим назначением. Это было видно по его гордому лицу. А рядом с ним тогда из-за стола поднялась совсем невоенная фигура нашего ротного политрука. Этот ныне здравствующий в свои 95 лет человек сыграл в жизни многих из моих однополчан очень важную роль. В самый трудный период выживания в суровых условиях воинского распорядка он по-отечески защитил наши юные души от естественного неизбежного профессионального солдафонства командиров, от их порой непреднамеренной суровости, от бездумного применения дисциплинарной практики. В этом смысле наш политрук, человек невоенный, интеллигентный и добрый, оказался, на наше счастье, рядом с неукротимым в азарте и уставном служебном рвении ротным.
Имея звание военного инженера третьего ранга, он был по званию выше ротного. Это и преимущество в возрасте давали ему право вовремя остановить Федю (так мы, любя, называли между собой нашего командира) от командирских увлечений. Мы ведь тоже бывали упрямыми и непреклонными по причине молодости. Между нами возникало немало ситуаций, когда коса находила на камень. И в этих случаях политрук умелым словом разряжал обстановку.
Алексею Даниловичу Букштынову в начале войны было уже за сорок. Он был кандидатом биологических наук по специальности «биология леса». Работал в Институте лесоводства Академии сельскохозяйственных наук СССР. Наверное, и в годы войны он мог бы с этой специальностью быть более полезен на гражданской научной службе. Однако сам он решил по-другому и добровольно записался в истребительный батальон Тимирязевского района. Рядовым бойцом он участвовал в самых первых боевых операциях под Клином и Волоколамском в ноябре 1941 года. Шпала в петлицах нисколько не мешала ему выполнять обязанности рядового бойца отряда. Ротным политруком он был назначен только, когда в батальон пришли мы – желторотые пацаны. Его семья, очевидно, была в то время эвакуирована из Москвы.
А ротный был холостяк. Поэтому оба они жили в одной комнате на том же втором этаже, где располагалась вся рота. На дверях их комнаты еще сохранялась табличка со словом «Учительская». Они и были теперь нашими главными учителями. Федя гонял нас на марш-броски, водил на занятия по лесной партизанской тактике в густой еще тогда Останкинский лес. Учил нас ходить по азимуту и днем, и ночью. Учил минировать железную дорогу, учил ставить противопехотные мины. Учил кричать «Ура!» и бросаться в атаку. Единственное, чему нас не надо было учить, так это ходьбе на лыжах. В этом мы превосходили самого ротного.