Через недолгое время рота наша стала похожей на настоящее воинское подразделение. Это помогли сделать наши взводные командиры, но и не только они. Командирами отделений у нас были бойцы из той же славной третьей роты наших старичков. К сожалению, не могу их всех вспомнить. Но своего первого отделенного помню, хотя он недолго командовал нами. Ему трудно было бегать за нами и в конце концов он попросился обратно в свою третью. Но и за короткое время он научил нас в холодную стужу жить в лесу, укрываться в глубоком снегу от ветра, разводить костер, когда не было спичек, спать у костра, варить кашу, экономить продукты и не злоупотреблять спиртом. По его совету, чтобы не опьянеть, мы принимали спирт, как микстуру, с ложки, и никогда не более одной. Этого хватало, чтобы согреться!
Фамилия нашего отделенного была Артюхов. А лет ему было за сорок. Лицо его все было в морщинах и выглядело еще более старым, чем на самом деле. Голос у него был стариковским, надтреснутым. Он никогда не кричал на нас, называл нас сынками и вместо команды приговаривал: «Сынки, делайте, как я». А еще у отделенного был необыкновенный костюм, в котором он любил щеголять, – кожаная куртка, кожаные брюки-галифе и картуз. Этот костюм ему подарил нарком Серго Орджоникидзе как первому стахановцу на Московском станкостроительном заводе имени Орджоникидзе. Наш Артюхов был одним из зачинателей стахановского движения на московских заводах. Он рассказывал нам о своих встречах с наркомом, о знакомстве с ним, о том, что по его настоянию и рекомендации наш командир был послан учиться на рабфак. А перед войной он стал слушателем Промакадемии. Но на командира производства ему выучиться не удалось. Зато он стал командиром отделения третьей роты и успел передать нам накопленный опыт лесной войны с фашистами. Нам не пришлось, однако, под его командой идти в бой. Он вернулся к своим старичкам, а к нам пришли другие командиры.
С первых же дней службы в первом батальоне моя карьера складывалась на удивление успешно, вопреки предсказаниям доктора Гуревича. Вслед за выдвижением меня в запевалы – собственно, тут я сам проявил инициативу – я был назначен заместителем командира нашего третьего отделения. Назначение это произошло потому, что при раздаче оружия мне достался ручной пулемет. По уставному положению в строю отделения я должен был стоять за командиром. Это и определило мое полукомандирское положение. Так я стал помощником у нашего старичка-стахановца и партизана. По правде говоря, и другие мои товарищи были удостоены такой же чести. Помощником четвертого отделения у нас во взводе был назначен Толя Лапшин. Также было и в других отделениях и взводах. Типичным оказалось при этом то, что новая наша жизнь выдвинула вперед школьных авторитетов. Нисколько не преувеличиваю я здесь своих достоинств. Но в коллективе школьных друзей и я, и выдвинувшиеся на полукомандирское положение новые мои товарищи всегда были заметны какими-то свойственными нам качествами. Я, например, был заводилой, а Толя Лапшин спортсменом-гимнастом и лыжником. Другие были комсомольскими вожаками. Олег Дмитриев из Новогиреево был избран комсоргом батальона. Меня тоже через некоторое время избрали комсоргом роты. Однако каких-либо преимуществ наши карьерные успехи не давали. Может быть, мы просто не умели их использовать, точнее, не могли, даже если бы их нам предоставили. Мы оставались наравне с нашими школьными товарищами. У нас все было общее – и почет, и трудности, и спали мы на одинаковых койках, и бегали по утрам на зарядку, и окапывались в снегу, и ползали по-пластунски, и ели в столовой – все это было без каких-либо скидок и тем более надбавок. И гостинцами из дома, которые нам стали приносить родители, мы тоже делились друг с другом. Наша дружная комсомольская школьная жизнь подготовила нас к дружбе солдатской. Нас объединяло еще и землячество. Им определился состав наших ротных взводов. Земляческий состав был и в основе наших отделений. Мое третье отделение состояло из мытищинцев, а отделение Лапшина – из костинцев и болшевцев. В моем отделении оказались еще, кроме меня (я считал себя москвичом), трое москвичей. Вот его состав: К. Левыкин, Ф. Парфенов, Борис Баранов, Наум Бондарев, Маштаков, Мишурин, (имена их я, к сожалению, уже забыл), Донат Кокурин и москвичи – Николай Геворгиз, Леша Алексеев и Николай Макаров. Последний появился среди нас тремя днями позже, чем все мы, пришедшие на Селезневку.