Встретились мы после войны. Я стал студентом МГУ. А Коля пошел работать на киностудию научных фильмов. Вообще-то он всегда был романтиком. Отвоевав, он стал искать себе приключений в кино. Сначала он выступал в ролях помощников режиссера, оператора. А потом стал директором картины и участвовал в этой должности в съемках фильма «Дерсу Узала». Никакого специального образования он не имел. Но в конце концов стал известным сценаристом и режиссером научно-популярных фильмов. В последние годы жизни он снял несколько фильмов о космических полетах. Он знал всех космонавтов. А они знали его как разведчика Великой Отечественной войны. Когда я однажды беседовал с начальником Центра подготовки космонавтов Береговым по интересующим меня музейным проблемам, у нас зашел разговор о кинохрониках космических полетов. Я спросил его, а не знает ли он моего друга Николая Макарова. Береговой очень оживился, услышав эту фамилию. «Ну как же, – сказал он, – как же не знать этого разведчика?» Он сказал это очень искренне и очень точно в передаче образа моего друга. Он нашел свое место на войне во взводе разведки. В разведке он был и в космическом кино.
Всего несколько лет назад Коля умер. Я не был на его похоронах. Меня тогда вообще не было в Москве. Я летал в Австралию. По возвращении я позвонил другу. Он жил один. Но мне ответила женщина. Я спросил Николая Владимировича. А она сказала, что его нет. «А где он?» – спросил я. Она ответила: «Он умер». Вот и вся истории про моего фронтового друга Николая Владимировича Макарова, солдата войны и заслуженного деятеля искусств. Может быть кто-нибудь, когда-нибудь прочитает мой незамысловатый рассказ об этом человеке и попытается представить его образ. Он был человеком честным, настоящим гражданином, патриотом, русским и еще он был одержимым романтиком.
Нашему быстрому вхождению в житейский распорядок военной жизни помогала наша молодость, наш юношеский азарт соревнования за признание друг перед другом своей силы, ловкости, меткости, уменья преодолеть преграду и трудности, холод и болезнь. А командиры поощряли наше рвение и азарт благодарностями. Помню, как я и мои друзья считали эти благодарности и рассказывали о них родителям и школьным товарищам, приходившим к нам время от времени в батальон на Селезневку.
А младший командный состав в нашей роте пополнялся новыми сержантами и старшинами, имевшими опыт недавней службы в Красной Армии и демобилизовавшимися из нее накануне войны. Это были еще молодые парни, не забывшие азбуку казарменной жизни. Приходили они к нам преимущественно из московской милиции. Встречи с ними поначалу не были простыми. Однажды на утреннем построении до завтрака перед нашим строем появились самые настоящие милиционеры. Мы их встретили громким возгласом: «У-у!» Но тут наш ротный громким и властным голосом прервал эту звуковую демонстрацию и стал представлять нам новых помкомвзводов и командиров отделений. Сначала был представлен новый старшина роты. Им стал теперь у нас вместо рыжего Бурдучкина старшина по званию (с четырьмя треугольниками на петлицах) Иван Иванович Мерзляков.