Недавно отслуживший действительную, этот старшина не забыл свою старшинскую службу и оказался под стать нашему ротному. Роста он был тоже невысокого, но сбит плотно и физически силен, широкогруд. Он запросто управлялся обеими руками с двухпудовой гирей. По утрам он лихо вскидывал ее от пола над головой, а потом попеременно обеими руками выжимал ее с плеча. Неутомим был Иван Иванович в солдатском беге, и нам здорово доставалось от него, когда ему поручалось вести роту на занятия в Останкинский лес. И туда и обратно мы проделывали путь бегом. Сам старшина бежал с нами – то увлекал за собой передних, то подгонял задних и помогал выдохшимся, забирая себе их оружие. Старшина не был злым. Никаких команд со зла не подавал и старшинскими правами не злоупотреблял. Но так же, как и ротный, он был молод и азартен и во всем мог показать личный пример. А команды он подавал классически, по-старшински громко, визгливо, проглатывая или, наоборот, растягивая отдельные слога в словах-сигналах: «Рота-аа! Сми-и-и-рно! Равнение напра-а-ву-у!» Потом он резко поворачивался в сторону приближающегося ротного и на коротких и сильных ножках, взяв под козырек, шел к нему, не качаясь, навстречу. А ротный, не уступая ему ни в чем, подтянувшись и став чуть повыше, также серьезно и неукротимо приближался к нему, шел вдоль ротного строя. Посредине они, наконец, останавливались. Старшина докладывал, что рота построена для следования на занятия. Ротный, не отрывая руки от козырька, громким, не по росту густым баритоном, здоровался с нами: «Здравствуйте, товарищи бойцы!» Мы коротко, дружно, стараясь из всей мочи, отвечали ему: «Здрасть!» Потом звучала команда: «На-а пра-а-а-вву! С места, с песней, шагом а-а-рш!» И мы двигались со школьного двора единой колонной. Чаще всего начинали со своей комсомольской «Дан приказ ему на Запад». По московским улицам ротный любил водить роту сам. Он шел сбоку нее и громко задавал нам в начале марша ритм: «Р-р-раз, р-р-раз, левой, левой!». А потом переходил на ритмичные вскрикивания: «Ас, дво-о, ас, дво-о». Ему было приятно ощущать себя командиром. Он знал, что проходившие навстречу люди любовались и им, и нашей ротой.
А когда роту вел старшина, то все выглядело так же. Команды были те же, и мы так же уважали старшину и выполняли его звонкие команды. Только у него они по мере налаживающегося ритма движения превращались в подгоняющие, не дающие успокоиться и потерять ритм, вскрикивания на высокой ноте: «Р-р-раз, во-о!» и дальше через интервал под правую: «Во-о…во-о…во-о!» А у ротного этот же звук слышался мерным вздохом: «Го… го… го…».
Став через некоторое время командиром отделения, я, да и другие, удачливые в службе ребята, точь-в-точь повторяли командирскую манеру и ротного, и старшины.
Однажды командование батальона устроило соревнование между взводами по проведению форсированного марш-броска с преодолением всяких преград и боевой стрельбой на финише. Мы готовились к боевым походам. Не помню, какой взвод тогда в нашей роте победил. Но я с другими товарищами был замечен как быстрый в ходьбе и меткий в стрельбе боец и включен в ротную команду для соревнования между ротами. Командиром этой унитарной команды был назначен наш старшина Иван Иванович Мерзляков. Он проявил тогда жесткую неукротимость в тренировках. С утра, встав на ноги, мы делали все бегом до самого до отбоя. На батальонных, а затем и полковых соревнованиях наша ротная команда была первой, и нас послали на соревнование между унитарными командами спортивного общества «Динамо», на которых нам вместе с нашим старшиной досталось третье место. Перед отправкой нас на Северо-Кавказский фронт летом 1942 года нашего старшину откомандировали в Саратов для поступления в военно-политическое пограничное училище. Через несколько месяцев мы случайно встретились с ним под Орджоникидзе. Он в составе курсантской, точнее, офицерской роты принимал участие в обороне этого города. Это была наша последняя с ним встреча у знаменитых Эльхотовских ворот. С тех пор в составе наших ветеранских остатков от полка Иван Иванович Мерзляков не объявлялся.