Он терпеливо учил нас привыкать к прозе солдатской жизни: как правильно подмотать портянки, как высушить их за ночь своим собственным теплом под матрацем, как не съедать в один присест суточную пайку хлеба и растянуть на весь долгий день небогатый набор сухого пайка, как завернуть самокрутку, как подшить подворотничок к гимнастерке, чтобы он не морщился, не торчал, а радовал глаз командира своей белизной на положенной ширине аккуратной бязевой полоски. Он убедил нас в том, что в чистой портянке ноге теплее, чем в грязной. И мы не ленились стирать их. Но самое главное, чего сумел от нас добиться отделенный, было появившееся среди нас чувство солдатской солидарности, равноправия и взаимной поддержки. Мы тогда не только не знали, мы просто не могли придумать ничего похожего на то, что вошло в солдатскую жизнь в послевоенные годы под страшным и позорным названием «дедовщина». Вообще-то в годы войны его невозможно было придумать во всей нашей Красной Армии. Мы тогда все были равны перед смертью, хотя и характеры, и физические и психологические возможности у нас были разные. Сильные в нашем отделении помогали слабым. А пример в этом подавал нам наш отделенный. На марш-броске он мог взять у обессилившего его винтовку, а иногда брал ее у двоих. Он мог приказать сделать это любому другому, у кого оказывалось больше сил. Он никому не позволял смеяться над слабым. Он не преследовал нас обычным командирским апломбом или придирчивостью, когда у кого-нибудь случались неудачи в выполнении солдатской службы. Он всем мог показать, как все надо выполнить правильно. Сам он всегда был подтянут, чист, выбрит, умел метко, по заказу, стрелять, действовать штыком, скатывать шинель в скатку, преодолевать забор, не спать в карауле. Он во всем был больше солдат, чем мы все, вместе взятые. С его солдатской натурой не мог сравниться даже наш пожарник-взводный. Филипп Кириллович всегда непреклонно и бесстрашно защищал нас от его самодурства. А мы вместе с ним тоже не боялись окриков неграмотного «хухвайки».
Единственно, чего не мог, в чем уступал нам наш отделенный, – это ходить на лыжах. На этих немудреных спортивных досках он не просто утрачивал свое мужское достоинство. При дальних переходах он полностью обессиливал в борьбе с креплениями, с палками, не умея просто шагать на лыжах, не говоря уже о попытках скольжения. Лыжи для него могли стать погибелью. Но тут мы приходили на помощь командиру. В лыжном строю мы попеременно шли впереди, задавали нужный темп. Командира мы ставили замыкающим, но никогда не оставляли одного. Сзади него всегда шел самый сильный из нас, который в любую минуту мог взять командира на себя. Помню, как это было в первом ночном походе на дальнее подмосковное стрельбище в деревню Лукино, которое и сейчас стоит уже в непосредственной близости к восточному краю Москвы вдоль Щелковского шоссе. Обычно походы туда предпринимались как учебно-боевые репетиции перед уходом наших подразделений в фашистский тыл. В них проверялась физическая готовность, уменье ориентироваться на незнакомой местности ночью и двигаться строго по заданному азимуту с выходом к установленной цели, уменье организовать нехитрое жизнеобеспечение в холодном зимнем лесу и растянуть на эти дни небольшой кусочек вкусно пахнущей копченой колбасы, выданной в сухом пайке вместо мяса. А в ходе боевых стрельб проверялось и пристреливалось наше трофейное оружие.
Из места своего расположения на Селезневке в этот поход мы выступали после обеда и в пешем строю дошли до Черкизова. Там в ту пору кончалась Москва. Уже в сумерках мы у деревни Гольяново, за свинарниками вставали на лыжи. Каждое отделение получало от командира взвода свое задание и назначенный азимут движения. По снежному полю мы двигались целиною к темнеющему лесу. Впереди нам предстояло незаметно для «противника» пересечь мнимую линию фронта. «Противника» обозначали наши старички из третьей роты. Своего незадачливого лыжника отделенного мы поручили Феде Парфенову. Он буксировал его по проложенной нами лыжне. Мы пробивали ее по целинному снегу попеременно. Полем выходили к деревне Калошино, стоящей на краю леса. Теперь этой деревни, как и Гольяново, нет. Вместо них на краю древнего Лосиного острова выросли кварталы многоэтажных домов. А тогда, в сорок втором, там под лесом стояли колхозные деревни Абрамцево и Калошино. Где-то за Калошино и проходила мнимая линия фронта, которую мы, наше отделение, должны были разведать и через нее провести всю роту.