Но в 1947 году, читая «Правду» с опубликованным постановлением Правительства о присуждении Сталинских премий писателям, художникам и артистам, я вдруг нашел в списке знакомую фамилию поэта П. Воронько, а потом увидел и его портрет. Это был наш партизанский инструктор-подрывник, ковпаковец Платон Воронько. Мы распрощались с ним тогда, в начале марта 1942 года. Он должен был снова улетать к своему командиру. А мы тоже вскорости должны были уходить за линию фронта. Мы распрощались как друзья, надеясь встретиться, но не довелось. Дороги оказались разными. Однако известие о высоком признании поэтического таланта нашего инструктора породило во мне такое чувство, будто бы и меня отметили вместе с ним. Я был горд за этого человека, и за себя, за то, что когда-то оказался вместе с ним, рядом с ним, в одном великом деле. Но встретиться с известным советским украинским и русским поэтом так и не пришлось. Знакомые мне люди с Украины, знавшие Платона Воронько рассказывали, что будто бы он ослеп. Я передавал ему через них приветы от случайного спутника по дороге на войну. Но мало ли у него было таких спутников! Я надеялся, что все-таки, может быть, когда-нибудь случай снова нас сведет в дороге. Ведь дороги-то у нас оставались общими. Но не довелось. Жив ли он сейчас, не знаю. Если нет, то, слава Богу, не увидел он нашего нынешнего позора. А если еще и жив, то, уверен, он остался верен нашему общему делу, нашему славянскому братству и от стихов своих во славу его не отрекся.
По возвращении в Москву наши роты стали собираться на боевое задание. Наступала весна, и всем нам сделали прививки, как говорили медики, от шести болезней. Под лопатку впрыснули по три кубика вакцины под названием то ли «Ниси», то ли «Несен». Три дня мы все по-настоящему болели. Всем был установлен постельный режим. В те дни из казармы мы выходили только в столовую. А полк наш к тому времени из Ивановского монастыря передислоцировался на Сущевский вал, в помещения Московского института инженеров транспорта. Сборы к выходу на боевое задание уже заканчивались, как вдруг нам объявили, что первой в тыл пойдет не наша, а вторая рота, которой командовал лейтенант Королькевич. Ее ввели в состав сводного батальона в 400 человек, командиром которого был назначен майор Быков. Нам объявили, что мы пойдем вслед за ними. Но через некоторое время после ухода нашей второй роты обстановка в полку резко изменилась.
Поход нашей группы с самого начала начал складываться неудачно. Не удалось скрытно и без потерь перейти линию фронта. Долго и с потерями отряд пробивался в партизанский край. Из тыла рота вернулась в июне. А потом этот край в Дятьковском районе подвергся непрерывным атакам карателей.
Неудачи заставили наше командование изменить планы. Другие роты тогда в немецкий тыл не пошли. А потом и вовсе было признано нецелесообразным проведение таких разрозненных операций, тем более что в оккупированных областях уже организовалось и планомерно разворачивалось партизанское движение. Были созданы крупные соединения, способные действовать самостоятельно, и помощь им нужна была уже другая, не посылки мелких групп, а организация регулярного снабжения вооружением и взаимной развединформацией. Перед нашим же полком были поставлены уже другие задачи. Однако обучение действием в составе небольших групп не пропало даром. Оно пригодилось нам в Северо-Кавказских горах в 42—43-х годах. С мая полк был реорганизован в обычную боевую часть внутренних войск НКВД и стал именоваться 308-м стрелковым полком. Полк получил боевое знамя. А мы, его солдаты, впервые тогда под этим знаменем приняли военную присягу. До этого важного акта все мы, бойцы бывшего истребительного мотострелкового полка, юридически не считались красноармейцами. У всех у нас сохранялись обычные паспорта. И практически любой из нас мог вернуться домой, не опасаясь быть объявленным дезертиром. Нам, конечно, это и в голову не приходило. Никто и не собирался этого делать. А паспорта свои мы сдали на хранение в штаб батальона. Мы были добровольцами. И нас не беспокоили никакие формальности, ни признание каких-либо льгот или прав. Но после войны этот мой патриотический порыв чуть не вышел мне, как говорится, боком.
После войны по молодости лет мне пришлось еще служить четыре года. А по моему месту жительства в те годы оставалась только моя сестра. Родители окончательно переселились в построенный до войны дом в Мытищинском районе. Старший брат с семьей оставался в далеком Комсомольске-на-Амуре. А второй брат тоже еще служил в Военно-воздушных силах. В нашей квартире в доме 26/4 по Суконной улице оставалась прописанной только сестра.