А к нам прибыл капитан Рогов. Он был новичком в нашем полку. С тактикой действий в тылу противника он не был знаком и не собирался теперь ее продолжать. Батальон надо было готовить к другим задачам. Видимо, для этого новый комбат имел достаточный опыт. Он воевал в 1939 на Финской войне и был тогда награжден орденом Ленина. Когда перед строем батальона наш первый комбат, отдав команду: «Смирно! Равнение на середину!» и глядя на нас грустными глазами, произнес фразу: «Приказом командования батальон сдал», – нам тоже стало грустно. От нас, хоть и недалеко, уходил человек, к которому мы привыкли и как к справедливому командиру, и как к заботливому отцу. Иного слова не скажешь. Он любил нас, мы это чувствовали. Он берег нас, мы это знали. Он был строг к нам, но мы на это не обижались. Мне больше никогда не встречались командиры, которые при встрече с простым солдатом умудрялись первыми приветствовать его. Мы знали эту хитрость нашего комбата. Мы соревновались с ним в этом приеме строевой подготовки. Но он почти всегда успевал первым поднести руку под козырек, хитро при этом улыбаясь. На этот раз наш комбат был печален, хотя и шел на повышение по службе. Он сделал шаг в сторону, уступив место новому комбату. Капитан Рогов, взяв под козырек, угрюмым баском сказал: «Батальон принял. Капитан Рогов» и подал команду: «Вольно!» Новый командир через несколько дней и принял у нас боевую присягу. Но служить мне при нем пришлось недолго. В полку началось переформирование по установленному штату. И очень скоро мы оказались в других подразделениях, а некоторые – даже в новых полках. Меня, например, вместе с моими товарищами из второго взвода вскоре послали в штаб 23-й бригады в Загорск, на курсы шифровальщиков. Мои попутчики Галочкин и Грунин были из подмосковного поселка Ивантеевка. Вместе с ними в один и тот же день я пришел в полк.
В штабе бригады из всех трех ее полков нас собралось человек десять. Но только мы трое имели почти среднее образование. Это и предопределило наш успех в освоении такого кропотливого дела, как шифровка и расшифровка текстов. Учились мы недолго и очень скоро освоили правила и технику этого дела. Руководил нашими занятиями заместитель начальника штаба бригады старший лейтенант Кузнецов. Он был кадровым офицером и хорошо знал секретное делопроизводство. Человеком он был бывалым и в довоенное еще время получил награду – медаль «20 лет РККА». За время наших занятий он успел внушить нам, в какое ответственное дело мы входим и что из этой ответственности могло вытекать. Нам теперь доверялась, как никому другому, военная тайна, особо секретная военная тайна. Мы занимались тогда в секретном шифровальном кабинете. Старший лейтенант сумел в короткое время вовлечь нас в особую обстановку секретности, и это дело нас увлекло. Мы старались. Успехи нашей мытищинско-ивантеевской тройки были замечены. Учитель стал давать нам в работу не только учебные тексты, но и боевые настоящие документы. Однажды утром мне было доверено расшифровать приказ, который с того же дня изменил жизнь мою и моих товарищей-однополчан. В приказе говорилось о переподчинении трех полков бригады командованию Воронежского и Северо-Кавказского фронтов. Позднее стало известно, что 306-й и 307-й полки отправятся на Воронежский фронт, а наш – на Северный Кавказ в состав Грозненской (восьмой) дивизии войск НКВД.
Нам с Галочкиным было приказано остаться для использования по приобретенной специальности в штабе бригады, а Грунину – возвратиться в полк с таким же назначением, для работы в штабе полка. Но тут произошло то, что и должно было произойти. Галочкин и Грунин были оба из Ивантеевки, учились вместе в одной школе, в одном классе, жили рядом и дружили все свое памятное детство. Теперь им предстояло расставание. Но они обратились ко мне с просьбой, чтобы в полк поехал я, а они вместе остались бы в бригаде.
Ну что же я им мог ответить? «Ладно, – сказал я им, – оставайтесь. Ведь у меня в полку тоже друзья. Куда же я от них? Я и сам хотел попроситься в полк».