Читал наш комбат Рогов эти страшные слова, а у нас под гимнастерками холодело от страха тело. Отступать дальше было некуда, говорилось в приказе. Команда всем давалась одна: «Ни шагу назад!» А тот, кто не выполнит этого смертельного приказа, должен быть немедленно предан суду военного трибунала. Из осужденных солдат и офицеров приказано было формировать штрафные роты и батальоны, которые направлялись на самые опасные участки фронта. Проявившим слабость духа, трусость или неумение руководить боем предоставлялась последняя возможность кровью и жизнью своей смыть это пятно позора. Сзади штрафных рот приказано было выставлять заградительные отряды, которым также приказывалось открывать огонь по отступающим, если они снова не найдут в себе силы стоять насмерть. Верховный Главнокомандующий ставил советским солдатам, офицерам и генералам в пример вражеских солдат, офицеров и генералов, их уменье воевать, уменье выполнять приказ, в том числе и уменье заставить их жестокими мерами преодолевать страх и опасность гибели.
В приказе № 227 уже не было обещаний скорой победы. Было только одно: «Ни шагу назад! Иначе смерть!» Впервые тогда от этих слов нам всем стало страшно. Впервые тогда все мы отрешились от мысли, что все решится само собой, что сам собой наступит такой момент, когда все мы победным маршем пойдем вперед, когда и враг наш осознает свою неправоту, а немецкие солдаты, рабочие и крестьяне поймут наконец, что они воюют против своих братьев рабочих и крестьян. Теперь не оставалось никаких надежд ни на какую пролетарскую солидарность. Надеяться можно было только на себя. Все это я вспоминаю сейчас так, как это было. И никакие коррективы современных публицистов-демократов на меня повлиять не могут. Не могут они изменить того, что я прочувствовал тогда сам. А вывод у всех был один. Отступать больше было некуда. На фронте нашей батарее приходилось занимать позиции на участках, обороняемых штрафниками. И получалось так, что и сзади нашего орудийного противотанкового расчета стояли заградотряды. И это не вызывало у меня и моих товарищей ощущения несправедливости. Случалось иногда слышать, как на открытом заседании военный трибунал выносил суровый приговор с заменой его исполнения отбыванием в штрафной роте знакомым-однополчанам и даже товарищам. Так, например, случилось с Юрой Календаревым, когда его осудили за то, что он заснул на посту в боевой обстановке. Он совершил проступок, который и другие из нас невольно могли допустить. Его даже после приговора не содержали под стражей. Негде этого было сделать. Он погиб под Молгабеком в штрафной роте, тогда же, когда и мы отбивали у врага этот город, оставленный без боя азербайджанской 34-й стрелковой дивизией. Юра погиб там несколькими днями раньше, а может быть, и в тот же день вместе со своими бывшими, тоже погибшими, однополчанами. Разница состояла в том, что штрафник шел впереди. На братской могиле в этом городе, на памятной доске значится и его имя, солдата, отдавшего свою жизнь за Родину.
Я вспоминаю и другой случай, когда судили при нас двух солдат за самострел. Однажды, когда их рота пошла в атаку под Новороссийском, они задержались в траншее, и сначала один, а потом другой прострелили друг другу руку и потом пошли в санбат. Из госпиталя они вернулись в свой полк, когда его после больших потерь отвели в Краснодар на переформирование. Каким-то образом командиру стало известно, что было на самом деле с этими друзьями в день жестокой атаки. Он отдал их под суд. Обоих за трусость приговорили к восьми годам с заменой на штрафную роту. Там же, на Голубой линии, вместе со всеми они смывали своей кровью свой добровольный позор. Они были старше нас. У них были семьи, жены и дети. Жаль было этих мужиков, но мы знали, что трусость не может быть безнаказанна, что любой из нас, кто не смог бы в себе этого чувства преодолеть, мог быть также осужден. Современные демократы-публицисты утверждают, что человек на войне должен иметь право сдаться в плен. А мы о таком праве не помышляли.