Кроме курсантов-пограничников к нашему эшелону в Саратове подцепили платформы с противотанковыми пушками. И сразу же возникло новое боевое подразделение полка – истребительная противотанковая батарея сорокопятимиллиметровых пушек «Прощай, Родина». Командиром батареи был назначен старший лейтенант Муратиков, недавний командир легендарной спецроты. Это он был зачинателем войны на рельсах между городами Калужской области Калуга – Киров – Людиново в феврале 1942 года. До войны он работал бухгалтером в московской сберкассе, а еще раньше проходил действительную службу в конно-артиллерийском полку. Теперь его и назначили с учетом этой специальности. В батарею он в основном отобрал своих бывших партизан из спецроты. Не думал я тогда, в Саратове, что тоже попаду под его команду и стану даже его коневодом. Некоторые мои товарищи тоже оказались в артиллеристах. Поступило необычное пополнение и в нашу роту, и в наш взвод, и даже в мое отделение. Это были сержанты, откомандированные в полк из каких-то других частей. Ко мне, под мое начало, попал старший сержант Панченко. Человеком он оказался подловатым и сразу же начал против меня вести нехитрые интриги. Я это видел. Он по любому поводу подвергал критике мои командирские поступки и докладывал о них взводному Миронову. Доносы, как говорится, падали на унавоженную почву. В интригах я был не силен. Был простодушен, откровенен и по-мальчишески не сдержан, особенно в случаях несправедливости вышестоящего взводного. Все это сломало мою «карьеру». Где-то уже около Астрахани я был освобожден от должности, и командиром отделения стал старший сержант Панченко. Но я не намерен был ему подчиняться. Дело могло плохо кончиться. А пока из Саратова мы переехали Волгу и уже заметно медленнее поехали вниз по старой однопутной Рязано-Уральской дороге к Астрахани. Но и теперь мы еще не знали, куда мы едем. Думали, что под Сталинград. Очень скоро на разъездах мы стали встречаться с санитарными поездами, битком набитыми ранеными красноармейцами. Из вагонов доносились стоны и просьбы о помощи. Просили пить, просили позвать доктора или сестру, просили поправить бинты или вовсе непонятное – поправить мучившую дикой болью уже потерянную ногу или руку. Медперсонала в этих стонущих от боли и жажды эшелонах было мало. Сестры не успевали откликаться на просьбы раненых. А мы выскакивали из своих вагонов, бегали вдоль встречного состава и делали что и как могли.
Раненые были из-под Сталинграда. В конце июля и начале августа лето здесь было обжигающе знойным. Мы, здоровые и молодые, сами мучились от жажды. А каково же было раненым? Из вагонов, кроме стонов, тянуло незнакомым нам смертным запахом. Я был поражен, увидев в одном из вагонов раненых, как бы распятых в специальных станках с раздробленными руками, ногами и искореженными позвоночниками. Они ничего не могли сделать, они ничем не могли помочь себе сами, они только тяжело стонали. А мы не знали, чем им помочь. Стояли и смотрели и впервые стали понимать, что скоро наступит и наш черед. Некоторые раненые спрашивали, куда их везут и скоро ли кончится эта страшная знойная дорога. Мы говорили им, что скоро, очень скоро они приедут в Саратов и там им будет легче. Наш паровоз давал гудок к отправлению. Звучала команда: «По вагонам!» Мы медленно проплывали мимо раскрытых дверей немилосердных вагонов с красными крестами. А на следующей станции снова встречались с такими же. Однажды я прочитал знакомое со школьного детства название станции – «Эльтон». Вспомнились уроки по экономической географии и, как строчка из веселенькой детской скороговорки, словосочетание: «Эльтон, Баскунчак – два соленых озера». Тогда, в детстве, они представлялись мне котлованами с окаменевшей белой солью. Но теперь на станции Эльтон я не увидел ничего похожего. Против нашего вагона, загораживая вид на застанционную заволжскую пустыню, снова стоял знакомый нам состав с красными крестами, и снова слышался стон. И снова из-под водяной трубы мы с котелками бегали вдоль стонущих вагонов, утоляя жажду раненых солдат. Приходилось делиться и сухарями. А потом, вернувшись в свои вагоны, мы, как по команде, вдруг все вместе нараспев стали повторять: «Эльтон, Баскунчак – два соленых озера». Всем оказалось знакомым это словосочетание, помогшее нам когда-то в школе запомнить природную, естественную и экономическую особенность заволжского края. А теперь он открылся нам диким и голым, с пожухлой от жары колючей растительностью, над которой маревом колыхался раскаленный воздух. Никаких селений ни справа, ни слева, ни по ходу движения не было видно. Удивление вызывали лишь верблюды, невесть откуда пришедшие к железной дороге и удивленно провожавшие нас своими умными печальными глазами.