Лишь только в самом начале нашего движения за Волгой, сразу за городом Энгельс, нас удивили необычные для этих бедных мест благоустроенные озелененные поселки колонистов автономной республики немцев Поволжья. Дома их с чистыми белыми стенами, под розовыми черепичными крышами, обсаженные фруктовыми деревьями, с цветниками перед окнами, огороженными выкрашенным в разные цвета штакетником, производили впечатление праздничного порядка и благополучной обустроенной жизни в этом диком и знойном и летом и зимой краю. Но в те дни людей в домах, садах и палисадниках не было видно. Да их и вовсе не было там. Незадолго до нашего проезда их выселили в такие же пустынные, дикие и труднодоступные казахстанские и алтайские степи. Власть наша опасалась тогда возможных враждебных действий со стороны наших российских немцев в связи с приближением к Волге фашистских войск.
В истории начавшейся Второй мировой войны уже имелись примеры использования немецким командованием так называемых «фольксдойче» – компактно проживавших на территориях оккупируемых стран немцев. Из них формировались так называемые пятые колонны, которые помогали гитлеровцам в покорении Европы. На этих примерах нашим политрукам нетрудно было разъяснить нам и убедить нас в правомерности принятия нашей властью такой жестокой меры.
Но я до сих пор помню безжизненные, пустые, красивые, обихоженные человеческим трудом поселки-оазисы в знойной заволжской степи. Вспоминая эти картины, потом я спрашивал себя, а кому же они достались тогда, эти чистенькие домики с розовыми черепичными крышами? Но ответ на этот вопрос я нашел лишь много лет спустя.
В 1956 году, будучи аспирантом исторического факультета МГУ, я приехал в Саратов, чтобы поработать в Государственном архиве Средневолжского края. Я собирал тогда материал для своей диссертации о развитии и жизни колхозной деревни в предвоенном десятилетии. Тогда мне в руки и попал интересный документ о судьбе тех красивых немецких поселков с розовыми черепичными крышами, беленькими, с крылечками и заборчиками, домами. Об этом рассказывал в своем политдонесении в Обком ВКП(б) партийный работник, может быть, секретарь райкома одного из районов бывшей Республики немцев Поволжья. Он писал, что в бывшие немецкие поселки были поселены пожелавшие туда переехать жители из соседних волжских автономных республик: чуваши, мордва, татары. А жизнь свою в них они начали с того, что сменили черепичные крыши домов на привычные им соломенные, а аккуратные изгороди из штакетника употребили вместо дров.
Сообщалось также, что под топор пошли и фруктовые деревья. Вид поселков был приведен к привычной новым поселенцам картине и быту в местах их происхождения. Так отсталая бытовая цивилизация наложилась на рациональную немецкую культуру, казалось бы, навеки вписавшуюся в русское Заволжье еще с Екатерининских времен. Вслед за крышами и изгородями новые жители разрушили и сложившийся агрокомплекс и возделанную двухвековым трудом дикую природу. Я вспомнил, читая архивный документ, и нечто похожее на то, что увидел еще осенью 1941 года в немецких деревнях Высокиничского района дальнего приокского Подмосковья.
Но в ту жестокую военную пору думать и оценивать принятые властью меры нам, солдатам, было некогда. Шла война. А встречные эшелоны с ранеными красноармейцами загораживали нам не только раскаленные заволжские степи. За этими вагонами в раскаленном мареве проплыли и исчезли из виду немецкие оазисы заволжской культуры. Не нам было думать о них. Мы ехали на фронт. И каждый теперь «думал о своем».
Наконец, мы проехали «два соленых озера», так и не увидев их, и поняли, что дорога наша не повернула к Сталинграду, впереди могла быть теперь только Астрахань. А куда же дальше? Географию-то мы знали, но замысел командования был нам пока неизвестен. Я хотя и знал, что приказ нам был дан идти на Северный Кавказ, но чтобы туда можно было ехать через Астрахань, предположить не мог. Дело-то оказалось проще. Прямой дороги на Кавказ уже не было. Туда теперь добирались кружным путем, не только через Астрахань, но и через Красноводск.