За Эльтоном наш эшелон облетели два «Мессершмидта», но не атаковали. Мы ждали после этого налета, но все обошлось. Поезд медленно продвигался на юг. Он шел иногда так медленно, что мы успевали спрыгивать из вагонов, чтобы поживиться арбузами на придорожных бахчах. Спрыгнем, схватим один-другой арбуз, бросим его в руки товарищей и бегом на тормозную площадку. А с нее еще раз спрыгнем, теперь уже для себя. Никто нас за это не ругал. Нам даже показалось, что машинист специально замедлял ход, чтобы дать нам возможность арбузами утолить жажду. Эшелонов с ранеными до Астрахани нам уже не встречалось. На станции Ахтуба, перед Астраханью, Миронов, наш комвзвода, построил нас около вагона и объявил о назначении на должность командира нашего отделения старшего сержанта Панченко. Мы поняли, что перестали устраивать нашего взводного, да и наш ротный Федя Свинин не заступился за нас. Мы были упрямы и подчиняться Панченко не собирались. Наметившаяся конфронтация с новыми сержантами разрядилась уже в Грозном. Но в пути я и мои товарищи во взводе и в роте почувствовали к себе изменившееся отношение со стороны строевых офицеров. Оказалось, что уже в пути сержантский состав в нашей роте заменен был полностью пришедшими к нам в полк из тыловых частей хотя еще и необстрелянными, но вышколенными казарменной службой сержантами. Пришел конец нашему панибратству, нашей непосредственности во взаимоотношениях с младшими, средними и даже старшими командирами. Пришел конец нашей романтической партизанщине. Это было неизбежно, но понять перемену в человеческих отношениях нам оказалось непросто, и мы сопротивлялись непослушанием и поэтому были уверены, что наш Панченко просто нехороший человек.
В Астрахань наш эшелон прибыл днем. Было это 22 или 23 июля. День был жаркий и сухой. От станции мы прошли через город к пристани. Кажется, эта пристань была под номером 17. Нам теперь предстояла погрузка на водный транспорт, чтобы плыть на Кавказ по Каспию. Теперь наш дальнейший путь стал нам известен. Но транспорта для нас еще не было. Трое суток мы ждали его на семнадцатой пристани. Города Астрахани я тогда и не увидел. Запомнилась только гостиница «Астрахань», мимо которой мы проходили с вокзала. Это было здание дореволюционной постройки, каменное, двухэтажное. Запомнилась мне и семнадцатая пристань огромной горой плетеных корзин, наполненных астраханской воблой. Гора эта была накрыта брезентом и охранялась сторожем с берданкой. Вобла в ту военную и уже голодную пору, однако, не была деликатесом только для избранных. Селедку и воблу у нас на кухнях даже не нормировали. Ешь, сколько хочешь, прямо из бочки. Но разве соленой селедкой или воблой наешься? Съешь, бывало, кусочек, а больше нельзя – боишься неминуемой жажды. А с собой про запас или на обмен с местным населением брать мы еще не умели. Склонности к рыночным отношениям у нас не было. Мы готовы были голодному отдать свое. Но здесь около вобловой горы под брезентом в ожидании транспорта побаловаться вяленой воблочкой захотелось. Попробовали попросить у грозного сторожа с берданкой. Но тот был неумолим. Тогда мы пошли на хитрость. Незаметно для этого стража мы залезали под брезент и там, в тени, шелушили воблочку. Там мы больше коротали время и спасались от дневной жары. Под брезентом мы устраивались и на ночь. Думаю, что большого урона вобловым запасам мы тогда не нанесли.