Скоро наступила темнота. Плицы мерно продолжали шлепать по воде, двигатель стучал, и наш неяркий сигнальный огонек над капитанским мостиком не быстро, но неуклонно двигался по фарватеру среди камышей. А с носа парохода доносился какой-то странный мерный покрик: «Маячит, не маячит. Маячит, не маячит». Может быть, это были не те слова. Может быть, мне только показалось. Я был почти в бреду от высокой температуры. Потом мне объяснили, что на носу парохода один матрос то ли шестом, то ли тросом с грузом промерял глубину проходимого фарватера и вел пароход к выходу в открытое Каспийское море. Вскоре пароход наш стало покачивать. Начиналась морская дорога с небольшой волной. На небе взошла луна. Было по-прежнему тихо. Только к шуму плиц стали добавляться шлепки от тихой морской волны. Я заснул, но вдруг среди ночи я проснулся от криков, раздававшихся в нашем салоне. Пароход наш сильно качало. А кричали оба пожилых солдата, наевшихся пшенной каши. Они скорее, не кричали, а мычали и корчились от боли. Каша не пошла им впрок. Может быть, повар не доварил ее, как следует, и она доваривалась у них в кишках, распирая их. Проснувшийся фельдшер стал поить их теплой водой, и скоро каша пошла обратно. От этого они так громко и жалобно мычали. А с носа корабля уже не слышалось никаких криков. Корабль наш речной, волжский, переваливался с боку на бок, с носа на корму. Начиналась большая морская волна. Наступало утро. Оно уже не было солнечным. Небо заволокли тучи. Пошел дождь, а пароходик наш стало качать так, что пианино гуляло по салону. Пришли матросы – два молодых парня, лет по семнадцати, привязали его к столбу, который стоял посредине салона в качестве опоры под верхней палубой. Несчастные любители пшенной каши все еще мычали. А каша, не успев довариться в их желудках, расплескалась по полу. В салоне стоял нехороший дух, и я решил выбраться на палубу. Тут я увидел то, что не видел никогда и представить себе не мог. Вокруг было серое, неласковое, бушующее море. Пароходик наш то поднимала, то опускала огромная волна. Когда он оказывался на ее гребне, колеса его с плицами начинали вращаться быстрее, не задевая воды, будто бы пытаясь это сделать за счет судорожных усилий. Они вращались с каким-то грохотом и, как мне показалось, даже с искрами. На палубе было много солдат. Они тоже вылезли из трюма, так как там тоже невозможно было находиться. Началась массовая морская болезнь. И там вся съеденная вчера каша тоже выплеснулась из желудков обратно. Однако рвотные конвульсии продолжались. В трюме, душном и вонючем, нечем было дышать. А меня почему-то морская болезнь не тронула. Даже и позывов не возникало. Может быть, я оказался натренированным к морской качке. В недалеком детстве я любил качаться на качелях в Останкинском парке. Мы ходили туда с ребятами на детские аттракционы, и я «прокачивал» на качелях все копейки. Может быть, тогда я и натренировал свой вестибулярный аппарат?
Но, кроме меня, были и другие, кого морская болезнь не свалила. Они в это время выполняли какую-то странную работу. Ими командовал капитан нашего «Красноармейца», который стоял на мостике и громко, в зависимости от крена парохода, кричал: «На правый борт! На левый борт!» И ходячие солдаты по этой команде бегали с борта на борт для того, чтобы ограничить опасный крен и, может быть, предотвратить опрокидывание корабля. Капитан меня тогда вдохновил своим отважным видом. Он держался за штурвал – рулевое колесо. Был он в форменке, а на ней были два ордена: один – Боевого Красного Знамени, а другой – Трудового Красного Знамени. Я догадался тогда сразу, что наш капитан был героем Гражданской войны. По его команде я тоже стал бегать по палубе, и мне было даже весело.
На капитанском мостике, под ногами капитана, на полу сидели, свесив босые ноги, три наших офицера – старший лейтенант Кузнецов, старший лейтенант Андреев и старший лейтенант Механик. Все они были известными спортсменами-гиревиками. Накануне войны Израил Механик, известный в стране штангист, побил мировой рекорд то ли в рывке, то ли в толчке, то ли в жиме, то ли в общей сумме. Мы все его знали и уважали. Но более всего уважали его за боевые дела в лесах Подмосковья. С нами на пароходе он плыл в должности командира третьей роты. Кузнецов был тоже штангист, мастер спорта. В том же виде спорта выступал и Андреев. И тот и другой были из тех немногих наших гиревиков, которые умели выжимать и держать крест двухпудовыми. А в полку они были штабными офицерами. Они были друзьями и всегда ходили парой. Один был высок и широкоплеч, а другой тоже широкоплеч, но вдвое меньше ростом. Потешная и веселая всегда была эта пара. Оба они погибли в 1943 году на Кубани. А Израил Механик получил пулю в ногу от чеченского бандита, когда стоял на обороне перевала в горах Большой Чечни, где-то в Аргунском ущелье, вскоре после нашего прибытия на Кавказ. Пуля угодила ему в пятку и оборвала его спортивную карьеру. Но ротой после излечения хромающий рекордсмен мира продолжал командовать.