А в тот страшный штормовой день в сером, безбрежном Каспийском море-озере эта веселая спортивная троица сидела, свесив босые ноги, на полу капитанского мостика и веселила нас своими шутками. Они попеременно как бы вели спортивный комментарий с капитанского мостика, замечая все наши неуклюжие движения в беге с борта на борт. Пока меня не развеселили шутки старлеев, я находился в оцепенении сковавшего меня страха. Я ждал, что вот-вот волна или накроет нас, или опрокинет нас в пучину морскую. После первой же волны, прокатившейся по палубе, я промок до костей и в отчаянии искал хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Но зацепился только за поручни невысокого палубного ограждения и оказался на краю бушующей морской неукротимой и страшной стихии. Все бегали, а я стоял, не в силах оторваться от трубы ограждения. Но потом все-таки оторвался и стал, спотыкаясь, бегать со всеми. Так произошло преодоление себя и страха. Старлеи шутили над нами, а мы, как могли, шутили над ними.
На корме нашего «Красноармейца» находились поваленные морской волной кони кавалерийского взвода разведки и недоуменно смотрели на нас своими большими и виноватыми глазами. Они-то уже точно не понимали, что происходит. И все силились встать. И когда это им почти удавалось, пароход вдруг обрушивался вниз. Накатывалась волна, и кони снова падали, обессиленные и беспомощные.
Им не помогали шутки наших старших лейтенантов, а их хозяева корчились рядом от морской болезни. Кони жалобно вздыхали, но никто не спешил к ним на помощь. Пробегая мимо трапа, спускающегося вниз, в трюм, я вдруг увидел ползущего оттуда Володьку Шленского. Он вместе с нами пришел в полк, но уже в нем был знаменитостью. Таким его сделал мировой рекордсмен-штангист старший лейтенант И. Механик. В нашей полковой самодеятельности он выбрал Володьку себе в акробатического партнера. Уж больно здорово у них получался выход в стойку в руках. Выступали они как профессиональные заправские акробаты. Володька крутил сальто, делал кульбиты. А рекордсмен-штангист легко вскидывал его над головой и в руках, и на одной руке, и ногами на руках. Физически Володька был крепок и ловок. А вот тут, на «Красноармейце», морская волна так его укачала, что и узнать его сразу было невозможно. Я помог ему преодолеть последние ступеньки трапа. А приятель настолько ослаб, что и говорить ничего не мог. Поэтому я предложил ему пойти со мной в с ал он-санчасть. Там я уложил его на наш линолеумный пол, да и сам тоже прилег рядом. И вдруг произошло такое, что враз вылечило и меня, и Володьку. На нас под ударом волны обрушилась лакированная под дуб или под орех великолепная стенка салона. Нас окатило морской водой. Очнувшись от дремоты и ничего не понимая, я только увидел, как мой котелок, поднятый мощным потоком воды, понесся как кораблик по салону прямо в коридор и через открытую дверь на палубу. А оттуда с той же водой он исчез за бортом. Так я надолго остался без котелка. А на кожаном диванчике вдоль стенки салона сидели на корточках двое вчерашних солдат-кашееедов и, бормоча молитву, крестились. Это удивило меня, пожалуй, не меньше, чем то, что наделала морская стихия. Сейчас креститься стали все, даже бывшие секретари обкомов и члены Политбюро. А в нашу комсомольскую, советскую юность такое увидеть можно было только в церкви. А уж осеняющего себя крестным знамением солдата увидеть было невозможно. Позже я не раз встречал таких солдат с крестами и ладанками, с молитвою. Я их не осуждал. Это, как правило, были уже немолодые солдаты из глубокого деревенского запаса. Но тех двух кашеедов я помню и сейчас.
Мы с Володькой, как по команде, вскочили на ноги. И сделали это вовремя, так как на нас, сорвавшись с привязи на обратной волне, скользило черное пианино. Мы успели отскочить в сторону, а пианино стремительно понеслось к той стенке, у которой на диване на корточках крестились кашееды. От пианино отлетали черные лакированные крышки. Оно гудело. Жаль, что мы не знали с Володькой нотной грамоты и не смогли записать издаваемые звуки в нотах. Может быть, они могли бы стать сигналом – вступлением к какой-нибудь героической или трагической увертюре. Володька схватил меня за руку и, когда пианино в очередной раз пронеслось мимо нас, с криком «Пойдем отсюда» увлек меня через коридорчик на палубу.