А там все еще продолжались гонки от борта на борт. Кругом бушевала морская стихия. Мы с Володькой были мокры. Морская купель и окрестила, и вылечила нас. Наступал вечер. На горизонте вдруг вспыхнул маяк. А нам показалось, что это прожектор. Его свет никак не подбодрил нас, не обнадежил. Наоборот, он подчеркнул огромное расстояние, отделяющее нас от берега. Не верилось, что «Красноармеец» когда-нибудь подгребет к нему своими колесными плицами. Это сомнение усилилось, когда на мой вопрос, обращенный к матросу: «Часто ли случались с ним такие штормы?», он откровенно и с таким же страхом перед стихией ответил, что в такой шторм он попал сам впервые в жизни и что «Красноармеец» никогда до этого не выходил в открытый Каспий. Он всего лишь был волжским прогулочным пароходом. А матрос-то возрастом не отличался от нас. До сих пор не могу объяснить, как нашему капитану-волгарю все-таки удалось довести свою речную посудину через Каспий до Махачкалы. Одно мне ясно и памятно: на груди его были два ордена Красного Знамени – Боевого и Трудового. Видимо, отвага, самообладание и уменье держать корабль на волне, и спасли нас тогда. Мы и не заметили, что уж близко подошли к маяку.
Была уже ночь. В порт к причалу нас не пустили. Волна и тут была опасна. На рейде мы встали на якорь. Я вернулся в салон и там дождался утра. На рассвете нас подвели к причалу. Началась выгрузка на берег. Мы прибыли в Махачкалу.
Когда с качающейся палубы парохода мы сошли на земную твердь, всем нам показалось, что и она колышется под нами. Мы все пошли, широко расставляя свои пехотинские солдатские ноги. Вот тогда и я, и мои товарищи поняли, почему у моряков такая особая походка, в раскачку, широко расставленными ногами. Из порта мы поднялись на немощеную площадь. Она оказалась центром города. Нам показалось, что это просто пустырь. Помню, что на ней стояли два одноэтажных здания, не похожие ни на жилые дома, ни на официальные учреждения. Все кругом было серым-серо. Шторм на море еще продолжал бушевать. Небо было в рваных тучах. А нам в лицо дул сильный ветер. Он нес на нас облако пыли, в которой попадались и довольно крупные камешки. Пришлось пилотками загораживаться от них, попадавших в нас, как из рогатки. Больше ничего про Махачкалу рассказать не могу. Второй раз побывать в ней не пришлось. Лишь однажды, в 1953 году, ночью я проехал мимо этого города поездом Москва – Баку. Из окна вагона я увидел все ту же пыльную площадь, а штормовой ветер так же пылил серым песком.
Тогда, в июле 1942 года, здесь нам предстояла перегрузка снова в железнодорожный эшелон. Его тоже пришлось ждать двое или трое суток. Все это время – и дни и ночи мы провели на пляже неподалеку от железнодорожной станции, на рельсах которой в течение этих дней железнодорожники собирали нам состав вагонов и платформ.
Батальон, сошедший с Богом спасенного прогулочного транспорта, со всем своим снаряжением и имуществом расположился походным, бивуачным порядком вблизи железнодорожной станции. Там же неподалеку был и городской пляж. Хороший был этот пляж, мелководный. Можно было, не боясь штормящего моря, спокойно барахтаться в воде даже тем, кто не умел плавать. Одно было плохо – уж очень грязно было на пляже. И вообще весь город Махачкала запомнился мне грязью, неопрятностью и мухами.
Уже на второй день среди нас появились заболевшие расстройством желудка солдаты. Теперь эта дорожная болезнь будет сопровождать нас до самого фронта. Там она сама по себе исчезнет.
Первым делом приказано было всем почистить оружие и привести в порядок обмундирование и снаряжение. Все оно было не просто мокрым, но пропитанным морской солью. Оружие успело заржаветь и отчистить эту гидролизную, соленую ржавчину было непросто. Стволы у винтовок прочищали пулей. Стихийно на пляже началась стрельба, и командиры долго ее не могли прекратить. Может быть, они и не хотели этого делать? Они ведь по своему опыту знакомы были с таким методом чистки заросших ржавчиной стволов. А мне пришлось долго возиться со своей самозарядной винтовкой Токарева (СВТ). Пулей прочистить ствол оказалось невозможно, так как проржавевшие детали нежного и сложного затвора не производили выстрела, затвор просто не доходил до ударного состояния.