Призывался на действительную в 1938 году и в 1941 году должен был уже демобилизоваться. Война бессрочно отложила его возвращение в Сибирь, на Алтай, откуда он был родом. До офицерского училища он служил в конвойных войсках и много успел увидеть такого, чего не все могли знать. Рябой и некрасивый, он вызывал к себе наше уважение и любопытство умением рассказывать, умением слушать нас, товарищеским вниманием к нам и еще умением петь песни. От него я унаследовал тогда большой запас украинских песен, да таких, каких встречавшиеся мне потом самые «щирые хохлы» и сами-то не знали. Вообще-то Андрей Сухов был вовсе не старшиной по званию, а замполитрука. Была такая должность и звание в ротах. Так вот Сухов, несмотря на то что он не кончал никаких школ политграмоты, несмотря на то что он был деревенским парнем из далекого алтайского села, политически был подкован, был в курсе основных современных проблем, умел доходчивым языком разъяснять их нам, десятиклассникам. А главное, он имел большой опыт многолетней службы в армии. Способнее всех он оказался и в постижении артиллерийского дела. Пройдя инструктаж у самого старшего лейтенанта Муратикова, Андрей Сухов очень быстро усвоил механизм взаимодействия всех частей орудия. Научился разбирать и собирать его ударную часть, освоил прицельное устройство. И всему этому он учил и нас. Мы быстро привязались к нему, как к доброму дядьке. Он разрешал нам просто называть себя Андреем. В нем мы почувствовали и свою защиту от злого прохиндейства Белого. Сухов не скрывал своего к нему более чем критического отношения. Мыто все считали, что командиром орудия должен был бы быть назначен он, Сухов. Да и сам он не обнаруживал желания подчиняться флейтисту. Он ценил себя гораздо выше. Между двумя старшинами установились неприязненные отношения. Случались и столкновения. Но Сухов был более сдержанным. А Белый накапливал подлые замыслы и против нас, и против своего однокашника. Нам всем повезло. Не пришлось нам под командой Белого встречать танки противника. Осенью 1942 года всех курсантов-саратовцев вернули в училище доучиваться. Мы легко распрощались с Белым. А с Андреем Суховым сумели на память сфотографироваться. Фотография у меня цела до сих пор. Мне на ней не было еще восемнадцати, а Сухову шел еще только двадцать пятый год. Его я больше никогда не встречал. А Белого встретил однажды после войны на стадионе «Динамо». По его роскошному костюму было видно, что в жизни он устроился. А по надменной и ехидной улыбке и взгляду на меня, студента, я понял, что подлых черт своего характера он не утратил. Он был в окружении офицеров КГБ. Видимо, и сам он принадлежал к той же службе. А в бою на фронте он так и не побывал.
Как бы ни было, а расчет наш орудийный боевой единицей стал. Мы очень быстро на указанном месте откопали поворотный круг для орудия, вырыли капонир для него, ровик-укрытие для себя и для снарядов. И после этого все больше и больше совершенствовали свою позицию. Скоро мы превратили ее в долговременное земляное укрепление (ДЗОТ). Затем вырыли для себя землянку, соорудили в ней печку, откопали погреб для снарядов. Все эти части позиции были соединены ходами сообщения. Начавшееся осеннее ненастье не застало нас врасплох. Пока мы строились сами, впереди нас грозненские женщины и девушки копали глубокий противотанковый ров. Работа была трудная, тяжелая. Земля здесь была непростая и не поддавалась простой лопате. Вообще здесь, в батарее, я понял цену лопате. Она спасала нам жизнь. И мы ухаживали за ней не меньше, чем за пушкой. Копать потом приходилось много и часто при сменах позиций. И каждый раз все приходилось делать сначала и в полном объеме. А под Грозным просто лопатой землю взять было нельзя. Свободно снимался слой на один штык. А дальше шла спрессованная галька. Ее можно было бы, наверное, пройти отбойным молотком. Мы же действовали киркой с насаженной на один ее конец лопатой. А после гальки начиналась какая-то серая твердая земля, похожая на цемент. Каждый день мы или копали, или учились боевой службе у орудия. Наш орудийный расчет входил в систему батальонного опорного пункта, организованного справа и слева от шоссейной и узкоколейной железной дороги из Грозного на Катаяму.