Позабыв про письмо, про поручение я вскочил на коня и вдоль улицы Партизанской рысью помчался. Я стегал своего мерина и совсем не думал о том, как все видится со стороны молодыми казачками. Может быть, как раз в этот момент я и был похож на казака, скачущего от беды. И тут через два-три квартала я увидел Костю Бычкова. Он почему-то шел пешком и вел своего мерина в поводу. Он шел впереди него так же понуро, как и старый конь. Наверное, сочинял свои стихи. Я проскакал мимо, обдав его ошметками грязи из-под копыт моего скакуна. Костя встрепенулся и стал мне что-то кричать. Но я остановить коня не мог. Я гнал его, боясь, что он остановится сам и снова упадет. Что мне кричал мой друг, я так и не разобрал. Партизанская улица через Сунженский мост вывела меня в центр города. Проехав его, я должен был повернуть направо, в сторону Грознефтяной. Но этого сделать мне не удалось. Мой мерин направо поворачивать не хотел. Он даже загарцевал на тротуаре своими старыми ногами, загородив дорогу пешеходам и никак не хотел поворачивать направо. Дело в том, что правый глаз его был сорочьим, то есть с бельмом, незрячим. Направо он уже вообще давно не поворачивал. Делать было нечего. Я снова поскакал прямо. И мне пришлось сделать большой крюк, чтобы выехать в свой район обороны далеко за станцией Грознефтяная. Наконец, я добрался до нашей конюшни и сдал моего мерина ездовым. Он, слава Богу, стоял на своих четырех ногах. Осторожно я спросил у нашего Чумичева, чем он кормил коня. А он мне в ответ: «Да ничем. Не успел. Сейчас покормлю». Ничего ему я рассказывать не стал. Пришел на позицию. Костя еще не возвратился. Пришел он только к вечеру. Оказалось, что он по дороге упал с коня. Подпруги его седла были плохо подтянуты. И он, как-то качнувшись, вместе с седлом сполз с конской спины на повороте. Но после этого снова сесть на коня не смог. Ему мешала это сделать длинная шинель и длинная драгунка за спиной. Когда он пытался вскочить на коня, драгунка цеплялась за ветки акаций, а шинель каким-то образом подворачивалась и мешала ему перекинуть через седло ногу. В конце концов он решил идти пешком. Командиру мы долго пытались объяснить наши приключения. Сказали, что долго ждали на консервном заводе тыловое начальство, а на обратном пути сбились с дороги. Сказали, что не заметили, как разминулись на обратном пути. Командир, кажется, поверил и в конце концов был доволен тем, что мы возвратились целыми и невредимыми. Лишь только Андрею Сухову я рассказал все о своем страшном приключении и о том, что не смог я его возлюбленной передать письмо. Рассказал я и о ее госте – добром солдате, помогшем мне совладать с незадачливым мерином. Андрей смеялся над этой историей. А о своей возлюбленной больше не вспоминал. Скоро он нашел себе новую утеху на казачьей окраине. История-то оказалась смешная, а я тем не менее помню, что мне на той Партизанской улице у храпящего в повале мерина было совсем не смешно. Я запомнил всю эту историю и сейчас не прибавил к ней ни единого лишнего слова.
А с Костей Бычковым мне и всему нашему орудийному расчету пришлось пережить еще одну страшную историю, которая, к счастью, завершилась тоже смешным концом.
Служить в нашем полку с ним мы начали почти одновременно, но в разных ротах. Я был в первой, он – во второй. Костя оказался одним из немногих, кому удалось летом 1942 года выйти из вражеского тыла с боевого задания. Уже в Москве заболел желтухой. После излечения он оказался в нашей противотанковой батарее, в одном со мной расчете. До этого мы не были с ним знакомы, а в расчете стали друзьями.
Мой новый друг родом был из поселка Фабричное в Раменском. К началу войны он, как и я, окончил 9 классов. Отец его в начале войны ушел на фронт и тогда же погиб.