Но мы успевали еще и на свидания к девушкам, работавшим на противотанковом рву. Завели мы там себе подруг. Удачливее всех в этом деле был наш Андрей Сухов. Мы-то все еще оставались несмышлеными телятами, а Андрей нашел себе сразу подходящую пару и ей доставил удовольствие и себе дополнительный приварок. Перепадало от их любви и нам, но за это приходилось нам служить в качестве его охраны и связных. Однажды мне с Костей Бычковым пришлось выполнять его поручение, которое обернулось и смешной и несмешной совсем историей. Было это в начале ноября, может быть, даже 6 ноября. Работы на рву уже закончились, и несколько дней между Андреем и его любезной не было встреч. И тут выдалась оказия. Командир расчета поручил нам с моим другом Костей Бычковым съездить в тыл нашего батальона и получить там все, что нам полагалось из обмундирования, по зимнему плану. Ехать было не близко, на правый фланг обороны, а совсем точнее, на консервный завод. Ехать мы собрались верхом на лошадях. День тогда начинался предпраздничный. Служба по обороне требовала особой бдительности, так как враг имел обыкновение в такие наши праздничные дни портить нам настроение. Лошадей, конечно, хороших нам ездовые не дали. И поехали мы на двух старых меринах. Ехать-то приходилось по казачьим окраинам Грозного и нам очень хотелось поприличнее выглядеть перед казачками. А мерины наши совсем об этом не думали. Они шлепали по размокшей от дождя черной дороге своими старыми копытами, низко опустив совсем не гордые свои конские головы. Я, однако, все время старался держать повод накоротке и все время поддерживал его, понукая старичка взбодриться. Иногда даже удавалось перевести его с шага на рысь. А мой друг Костя Бычков коня не трогал. Он у него шел сам по себе, тихим шагом. А седок задумчиво торчал на его спине. Сзади у него, как радиомачта, возвышалась длинная наша драгунка образца 1891–1894 года.
Костя был у нас поэт и, может быть, сидя на коне, сочинял какие-нибудь стихи. Вид у нас был необычный, не казачий. И все-таки казачки обратили на нас внимание. Одна из них даже воскликнула: «Гляньте, бабы! Какие лихие казаки к нам приехали!» Я-то понял, что это была насмешка. И все же старался хоть кое-как, но проехать мимо насмешницы на рысях. А Костя от меня все отставал. А молодые казачки продолжали от улицы до улицы комментировать нашу «казачью посадку». Наконец, мы доехали до консервного завода. Но тут оказалось, что батальонное тыловое начальство зимнее обмундирование не получило со складов полка. И нам, не солоно хлебавши, пришлось поворачивать назад. Но я совсем, было, забыл сказать о самом главном в этой истории. Андрей Сухов, в тайне от командира, попросил меня заехать к его любезной и отвезти ей письмецо. Адрес был на нем указан. Но, оказавшись у консервного завода, я понял, что улица, на которой жила дама сердца нашего наводчика, улица Партизанская, совсем нам не по пути. Чтобы на нее попасть, надо было с завода ехать совсем в другую сторону, Но что было делать? Посоветовавшись с Костей, решили просьбу доброго Андрея Сухова все-таки выполнить. Вообще-то мы с моим попутчиком надеялись, что за доставленную весточку с передовой обороны будем по-праздничному чем-нибудь вознаграждены.
Поехали дальше. И опять по казачьим окраинам и опять с соответствующим комментарием со стороны молодых казачек. А я все старался держать своего мерина на рыси. И когда выехал на Партизанскую улицу, Костю сзади уже не было видно. Он отстал от меня. К дому нашей невесты я подъезжал один. Увидев его крыльцо, я решил хоть как-нибудь произвести впечатление своим молодецким видом. Тем более, мне показалось, что из окна на меня кто-то посмотрел. Я дернул еще раз повод, да еще прижал каблуками тощие бока мерина и на рыси въехал во двор, намереваясь лихо подскакать к крыльцу и ловко соскочить с коня. Но тут произошла катастрофа. Мой мерин вдруг, даже не споткнувшись, прямо перед окнами на виду у хозяев дома неожиданно рухнул на бок. Я успел, правда, вовремя выдернуть правую ногу из стремени и все-таки благополучно соскочить с повалившегося мерина. А он упал и, как мне показалось, захрапел. Меня охватил ужас. Я решил, что мерин подыхает. И в сознании моем сразу возникла жестокая картина неотвратимого наказания за загубленного коня и за отклонение с указанного командиром задания и маршрута. Конь мой, всхрапывая, жалобно глядел на меня. А я уже, совсем не думая ни о чем, кроме обрушившейся на меня беды, стоял посреди двора растерянный и жалкий. Кости по-прежнему не было видно. Помощи ждать было неоткуда.